0101 (1/1)

– Клаус, ты здесь что делаешь? Ты же уже уйти должен был!Кажется, для Луиджи появление этого человека стало еще большим сюрпризом, чем для остальных. Он бесновался, в панике пытаясь вытолкать незваного гостя и захлопнуть дверь, но было поздно. Клаус с совершенно ошалевшим видом, будто увидел привидение, отпихнул его и неуверенно двинулся к Штефану.– DOS-овская консоль, да?.. – голос дрожал, а глаза совсем выпучились из орбит, словно речь шла о чем-то, жизненно для него важном. – Он с вами говорил?! Уже говорил, да?!Кажется, теперь Штефан окончательно уверился в том, что его окружают исключительно больные на всю голову личности. С коллективными галлюцинациями. Он впервые в жизни был в таком шоке, что даже не смог ничего сказать и вообще сдвинуться с места. Рудольф оказался быстрее. Знает? Этот человек что-то знает! О флэшке, о вирусе, о создателе этого идиотского бота! Не-ет, довольно с него загадок, довольно хождения вокруг да около! В два прыжка он очутился напротив Клауса и сгреб его за ворот промасленного комбинезона.– Со мной говорил, – Рудольф был на полголовы выше ростом и держал крепко, даже слишком, что в сочетании с лихорадочно горящими глазами смотрелось угрожающе. – Что ты про него знаешь?Кажется, Клаус перепугался. Ну еще бы... Только молча схватился за запястья держащего его Рудольфа и попытался отпихнуть его от себя. Это только разозлило еще больше. Перед глазами поплыли черные пятна, будто кто-то плеснул акварелью на чистый лист. Теперь этот растерянный жалкий мужчина казался ему едва ли не воплощением всего мирового зла.– Что ты знаешь? Отвечай! Это твоих рук дело?!– Руди, отстань от человека!А вот и Штефан очнулся наконец. Навалился сзади всем своим весом и сгреб приятеля в охапку, пытаясь оттащить. Получил локтем в бок, но только зашипел и сдавил грудную клетку сильнее, заставляя судорожно выдохнуть. Тут и Луиджи подоспел, в свою очередь хватая Клауса за плечи и оттаскивая назад.– Пусти!– Руди, уймись!Борьба вышла недолгой. Штефан был едва ли сильнее, но держал мертвой хваткой, так, что ребра заныли. Окончательно выбитый из колеи Клаус без особых проблем позволил увести себя к подсобке, только не сводил с Рудольфа глаз, наполненных почти суеверным ужасом и трепетом. И дверь захлопнулась.– Пошли отсюда.После секундной вспышки ярости наступило отупение, почти апатия, поэтому Рудольфа пришлось буквально выпихивать из лавки, подталкивая в спину. Он уже и не сопротивлялся, вяло переставляя ноги, пытаясь собрать в кучу разом завихрившиеся в его голове мысли. А они свалились на него единым бессвязным комом, и теперь роились, путались, перемешивались, не давая ухватиться ни за одну из них, угрожая помутнением и без того не слишком ясного рассудка. Он даже не заметил, как Штефан торопливо извинился перед хозяином за инцидент и выволок его на улицу. А потом едва не полетел на землю от увесистой затрещины.– Ты спятил, – констатировал Штефан, нервно похлопывая себя по карманам пальто. Наконец нашел искомое – зажигалку и пачку сигарет. Вытащил одну. Закурил, не с первого раза сумев поджечь, поскольку у него дрожали пальцы. – Придурок. Да что на тебя нашло?!Рудольф угрюмо молчал. Можно подумать, он сам знает... Такие вспышки неконтролируемой агрессии случались с ним все чаще, даже по сравнению с подростковым возрастом, когда у всех мальчишек кулаки чешутся. А тут-то что... Шумно выдохнув, он машинально взлохматил волосы, будто пытаясь привести голову в порядок еще и изнутри, и потянулся к сигаретам.– Поделишься?– Свои носи! – огрызнулся Штефан, но одну все-таки протянул. Значит, не так уж и злится. – И не смей потом ныть, что тебе запах не нравится.Закурить ему так и не дали. Из двери высунулся Луиджи и, морщась с заметным недовольством, махнул рукой.– Зайди, поговорить надо, – смотрел он в упор на Рудольфа. И сухо добавил: – Один.Штефан аж сигаретой поперхнулся и приготовился протестовать. Но его быстро оттерли плечом в сторону.– Подожди меня у машины, ладно? – Рудольф изо всех сил сдерживал рвущееся наружу любопытство. – В драку больше не полезу, обещаю.Ответа он не дождался, потому что Луиджи нетерпеливо ухватил его за локоть и втолкнул в комнатку, тут же захлопывая за собой дверь, бормоча себе под нос что-то на другом языке, но явно очень экспрессивное. Ну что ж сегодня за день такой...– Слушай... – неожиданно, но Луиджи, кажется, замялся, подбирая слова. Занятие для него это было явно непривычное, но он старался. – Ты же действительно из этих... ну... из той богатой семейки, что держит клинику имплантов?Рудольф даже забыл возмутиться, что о нем и его семье отозвались... Он еще не придумал, как, но эпитет ?этих? ему совсем не понравился. А забыл – потому что точно знал, что по фамилии его не представляли. Семейство Габсбургов, конечно, пользовалось известностью, но даже Франца Иосифа знали преимущественно по имени, а не в лицо (бизнесмен не актер, как никак), а сын и вовсе нигде не светил своей физиономией. Поэтому вероятность того, что скупщик краденой техники на отшибе города мог его узнать, полностью исключалась. Значит, Штефан проболтался раньше, подлец.– Допустим, – стоило немалых трудов взять себя в руки, выдохнуть и произнести преувеличенно равнодушным, а потому каким-то деревянным голосом.Луиджи удовлетворенно кивнул и шагнул к столу, начиная на нем копаться, в процессе сметая на пол то, что мешалось под рукой. Да уж, вот куда надо сводить Тааффе, когда он в очередной раз заведет свою шарманку про заботу о клиентах. Они хотя бы протезы в грязи не валяют.А тем временем Луиджи, кажется, нашел искомое. Мрачно хмурясь, он снова подошел к Рудольфу и ткнул ему под нос клочок бумаги, да еще и с таким укоризненным видом, будто там содержался страшнейший на него, Рудольфа, компромат.– Что ты видишь?Фотокарточка. Господи, их еще кто-то печатает? С потертыми краями и неровной трещинкой от сгибания посередине, как будто ее постоянно таскали в кармане, слегка выцветшая, с желтоватым налетом. В современном мире компьютеров и голограмм эта вещица смотрелась... неуместно. И таким же неуместным выглядел запечатленный на ней человек. Сидящий на стуле в пустой тускло освещенной комнате, в больничной пижаме, да и сам какой-то болезненно-худой. Голова обмотана повязкой, будто не так давно ему делали операцию. В камеру он смотрел угрюмо и исподлобья, почти опустив подбородок на грудь, но все равно были хорошо видны черные синяки под глазами и ввалившиеся щеки, поросшие клочковатой рыжей щетиной. Рыжей... Да это же Клаус! Рудольф видел его всего несколько минут, но не узнать не мог. Это совершенно точно был Клаус!– Что. Ты. Видишь? – терпеливо переспросил Луиджи.– Этого... Клауса, – Рудольф растерянно сглотнул и помотал головой. И в самом деле, что тут еще можно сказать? – Только он тут как будто в больнице.– Одного?Рудольф присмотрелся внимательнее. Нет, никаких намеков на полупрозрачный силуэт полтергейста или руку фотографа. Утвердительно кивнул. Луиджи со вздохом закинул фотографию обратно на стол.– То-то и оно. А он говорит, что это фото – с их совместной прогулки в парк с женой и сыном.– Шизофрения? Если ты решил упрекнуть меня в том, что я полез с кулаками на несчастного беззащитного душевнобольного, то я проникся, – буркнул Рудольф. Вообще-то, ему и правда было стыдно. – И готов извиниться.– Извинениями своими можешь... кхм, – Луиджи скривился и нетерпеливо махнул рукой. – Не до этого сейчас. Его год назад оперировали в твоей конторе. Протезирование этого... как его... Как отдел мозга называется, в который память записана? Ну, типа харда?– Гиппокамп[17], – машинально подсказал Рудольф, удерживая в себе желание немедленно зачитать краткий курс нейрофизиологии.– Ага, он самый. Захотелось мужику вроде как возможности памяти расширить, чтоб всякая чепуха не забывалась. Хрен знает, откуда у этого пропойцы взялись деньги на такую дорогущую примочку, но факт есть факт. А потом начались сбои. Никакой семьи у него никогда не было, – ни одной дуре этот неудачник не упал, – а он свято уверен, что есть семья. И ладно б просто уверен – он всю реальность под себя переписывает. Видит жену и сына на фотографии, шлет письма на незарегистрированные и-мейлы, а потом зачитывает мне ответы. Да еще так складно!– Если его что-то не устраивает в результатах – пусть пишет жалобу. Я ему не адвокат. И я по-прежнему не понимаю, почему он орал про вирус.Еще чего не хватало. Ну слетел мужик с катушек, ну придумал себе то, чего у него никогда не было (а наверняка хотелось), с кем не бывает. Да в любой психушке таких пачки! Операция по замене гиппокампа тут вообще не при чем – ?Тач Бионикс? делала свою работу на совесть, ее вины быть не могло.– Да дослушай ты! Не вирус это никакой. Времени у меня нет, чтоб перед тобой тут распинаться и истории рассказывать, дома сам узнаешь, что это такое. А сейчас – смотри.Луиджи шагнул к висевшему на стене включенному моноблоку и ткнул пальцем по иконке на рабочем столе. Во весь экран развернулось окошко компилятора. И код. Очень длинный код на смутно знакомом языке, кажется, такой еще в университете на младших курсах проходят. Перед глазами замелькали десятки, сотни строк с переменными, условиями, циклами, ссылками на какие-то сторонние файлы и библиотеки, – это Луиджи быстро пролистывал километры текста, будто выискивая что-то.– Вот оно.Задание условия: в случае, если код из внешнего источника А – истина, заменить его на код из источника В. Простейшая комбинация, ее любой студент напишет. Открыть источник А, в нем – зашифрованное изображение. То самое фото, которое Луиджи только что показывал. Клаус в больничной пижаме и с перемотанной головой. Это его в клинике сфотографировали, получается?Открыть источник В.На мониторе развернулось еще одно изображение. Те же измятые уголки, те же обтрепанные края, даже трещинка от сгиба та же. Вот только картинка другая. В центре фотографии – Клаус в чистой отглаженной футболке и летних шортах, сияет глупой счастливой улыбкой, буйная рыжая шевелюра торчит во все стороны, рядом с ним – молодая и довольно симпатичная женщина и ребенок лет четырех, вцепившийся в ее руку. Тоже улыбаются. На фоне – скамейка и какие-то кусты, клочок палатки уличной торговли, очень похоже на центральный городской парк.– Догадался?Да нихера он не догадался! Это же бред! Это всего лишь кусочек кода, который при считывании одного изображения подменяет его другим. Мозг человека – не компьютер, даже если вместо какой-то его части имплантирован набор микросхем. В него нельзя самовольно записать программу, будто на жесткий диск. Нельзя. Невозможно.Когда начинаешь что-то понимать, первая реакция – вытряхнуть из себя это понимание. Но оно уже пустило свои ядовитые корни, проникая все глубже в мозг, цепляясь за подкорку, оседая тонким налетом. От него так просто не избавиться, и сколько ты ни тверди глупое слово ?невозможно?, оно тихим вкрадчивым напевом будет шептать: ?Возможно все?.– Любопытная технология, не правда ли? – Луиджи улыбался во все... тридцать один, демонстрируя выбитый клык. – Та же, что использовалась при создании того, что ты называешь ?вирусом?. Только по сравнению с ним переписанные кусочки памяти – детский лепет. Там штука посильнее и посложнее будет. Рац же наверняка тебе в красках расписывал, сколько пользы можно из нее извлечь. Но Рац хрена с два что-то смыслит в компьютерах, так что наглядная демонстрация оказалась не лишней. Ну как, глянешь на досуге?– Я твою ?штуку посильнее? за полтора часа вычистил, – кажется, малость пошатнувшееся душевное равновесие возвращалось в норму. – Хорош врать. Что за розыгрыш вы со Штефаном затеяли?Луиджи фыркнул. Сначала. А потом откровенно заржал, складываясь пополам и сползая по стеночке на пол.– Вычистил, как же, – он утер выступившие на глазах слезы. – Проваливай уже, чего встал?Больше из него и слова нельзя было вытянуть. Хотя Рудольф не слишком-то пытался – связываться с психом не хотелось, а в этой дыре определенно водились одни психи.***Обратно они ехали в полном молчании. Вернее, Штефан еще пытался завязать разговор и выведать, о чем там секретничал Луиджи. Рудольф молчал, как партизан.С одной стороны, если они в сговоре – смысл что-то объяснять? Пусть эта наглая венгерская рожа еще потешит себя мыслью, что сумел разыграть наивного приятеля. Обманываться полезно, знаете ли. А рушить чужие сладкие иллюзии – особый вид удовольствия. Ну а если никакого сговора нет, и Лукени действительно хотел сказать то, что сказал, одному только Рудольфу... Что за интриги плетет этот пройдоха? С чего бы ему вообще сообщать что-то важное совершенно незнакомому человеку (возможно, совсем не тому, за кого он себя выдает)? При чем тут именно член семьи Габсбургов, было понятно. В их же клинике оперировали Клауса, значит, он должен иметь представление о конфигурации использованных чипов, и ему будет проще разобраться в том, каким образом прошили эти чипы, что добились такого результата. Этот кусочек мозаики сложился без проблем.Как было очевидно и то, что оба этих проходимца преследуют какие-то свои цели, а вовсе не устраивают аукцион невиданной щедрости под названием ?принеси дяде Руди на блюдечке бесценную информацию?. Итак, каждый говорит часть правды, каждый добавляет от себя каплю лжи. Уравнение, в котором даже количество неизвестных – неизвестно.Ситуация все еще отчасти напоминала дурацкую шутку, однако, не слишком ли слаженно и сложно для шутки? Флэшка с вирусом, лавка перекупщика, непонятный мужик, прикидывающийся шизофреником, вполне адекватный с виду код, – как-то это слишком замороченно для розыгрыша. И мысль о том, что этот Лукени сказал правду (или хотя бы значительная часть его слов была правдой), все прочнее укоренялась в голове, давая ростки чего-то совершенно нового.Нет, конечно же, человеческий мозг устроен совсем иначе, у него не так много общего с компьютером, как может показаться людям, не сведущим в нейробиологии. Рудольф и сам не был профессором, но немного вникал в эту хитрую науку – хотелось разобраться в природе собственных хронических мигреней. Не разобрался, но втянулся. И прекрасно понимал, что гиппокамп – не жесткий диск, на котором память зафиксирована в виде комбинаций битов, соответственно, на него нельзя ничего записать и нельзя ничего стереть. Это не хранилище статичных данных. Если уж пытаться притянуть за уши сравнение с компьютерами, память – некая неосязаемая субстанция, как сигнал беспроводной сети, пронизывающая весь мозг, а гиппокамп – приемо-передатчик, позволяющий уловить ее и декодировать в понятные для нашего восприятия образы. Значит ли это, что если запрограммировать декодер иначе, вписать в него другой принцип обработки информации, то при одних и тех же стартовых параметрах на выходе будет получаться нечто совсем иное? Логично, черт подери.Появление первых имплантов, даже самых простых, привело к тому, что физическая оболочка перестала быть величиной стабильной. Теперь можно подделать и перекроить буквально все, и перекраивать до бесконечности. Вспомнить ту же Аду, какой она была в семнадцать лет – и какой стала сейчас. Тело уже не связано с конкретным индивидом, пройдет десяток лет – и его можно будет полностью заменить на новое, как меняют надоевший костюм.Но память... Воспоминания составляют человека, его ?я?, его сознание. Их нельзя украсть, их нельзя подменить, их нельзя переписать. Они – основа личности. И в то же время они – эфемерны, лежат за гранью простых физических процессов и данных, а значит – зависят только от восприятия.Клаус не знает о том, что в его перепрограммированном мозге одна картинка заменяется другой. И не узнает, пока кто-то не влезет в записанный в его голову код и не подправит там несколько строчек. Какой-то жалкий набор символов – и такой колоссальный эффект.Память иллюзорна. Память ненадежна. Память подлежит изменению.И если ее тоже можно как угодно подделать, как подделывают голубые глаза или шестипалые руки, – значит, размывается само понятие личности. Значит, в этом мире могут существовать и другие такие же ?Клаусы?, даже не подозревающие о том, что произошло с их реальностью. Переписанные, забавы ради искореженные, быть может – даже созданные с нуля.Сколько их?