6. Защитная реакция (1/2)

Страх, который был настолько привычным в присутствии Антонио, вдруг отступил и скрылся куда-то, всё ещё напоминая о себе покалыванием в груди и немного учащённым сердцебиением. Стук отдавался в ушах, но Вольфганг чувствовал себя не так плохо. Казалось, будто все отрицательные эмоции, которые он привык терпеть рядом с Сальери, стали притупляться. Возникло странное противоречие. Он уже не испытывал прежнего страха, но ощущал его слабые отголоски. Что-то в его сознании блокировало иррациональный страх и притом продолжало напоминать ему о том, что терять бдительность не стоит. Моцарту казалось, что с его плеч упал камень, но его всё ещё преследовало, что он упускает что-то из виду.

Что-то очень важное.—?Присаживайтесь,?— зазвучал всё тот же ледяной и безразличный голос Антонио, который Вольфганг уже привык слышать, но на сей раз в нём послышалось не чёткое и сформулированное требование, а учтивое и вежливое предложение. Сальери вдруг сменил своё поведение на чуть более открытое и доброжелательное и перестал казаться столь пугающим. Было трудно поверить, что перед ним сидел всё тот же человек, который до безумия напугал его при первой встрече и заставил ощутить серьёзный страх за самого себя, ведь на сей раз мужчина вёл себя совсем иначе.Он в хорошем настроении? И часто у него так? Всё происходящее воспринималось иначе, ведь, казалось бы, хуже уже быть не может, но где-то в подкорке сознания сомнения продолжали душить, царапая душу и крича, что произойти может всякое. Несмотря ни на что, Вольфганг чувствовал, что волноваться не стоит.По крайней мере сейчас.—?Вы выглядите напряжённо,?— Сальери мог улавливать даже такие мимолётные вещи, как лёгкое замешательство, и решил вернуться к утреннему разговору. — Неужели вы побаиваетесь меня? —?мужчина пытается заставить свой голос звучать мягче, но Моцарт снова улавливает в нём что-то странное.—?Я совсем не боюсь вас,?— Амадей старался отвечать очень уверенно и даже немного нагло, чтобы скрыть лёгкую тревогу. Страха не было. Он попытался спрятать его, зарыл поглубже в самого себя, чтобы не сойти за сумасшедшего. — Это было бы смешно и глупо. Внимательный и терпеливый взгляд Сальери вдруг снова стал изучающим. Какое-то неуловимое ощущение, что его снова увидели насквозь, полностью поразило Вольфганга.

И что только Антонио вечно пытается разглядеть? Мужчина подозвал прислугу и попросил подать чай, и наличие в доме Антонио прислуги в столь поздний час не казалось чем-то странным. Наверняка может позволить себе содержать какого-нибудь дворецкого или горничную с проживанием, да ещё и уборщиц в придачу. Да что там! Этот состоятельный и до мозга костей аристократичный мужчина явно мог позволить себе даже больше, чем баснословно богатая семья Моцартов. Вот только почему Вольфганг не слышал о нём раньше?—?Вы никогда не появлялись ни на одном приёме, важном событии или же званом вечере? Очень странно, что я не знал о вас… — Амадей решил спросить напрямую и начать менее напрягающий разговор. — Вы родом не из Австрии, так?—?Италия,?— отчего-то задумчиво протянул Сальери, и его взгляд буквально на секунду стал пустым. Он задумался о чём-то.—?И по фамилии можно было догадаться,?— Моцарт улыбнулся и попытался сделать вид,что не устраивает допрос, а просто пытается вести светскую беседу.?— Вы давно здесь?—?Около пятнадцати лет.—?И вы ни разу не посещали мероприятия?—?Я далеко не публичный человек, если вы ещё не поняли… — тон мужчины был совершенно сухим, но ощущалось что расспросы немного раздражают его. Тёмные брови сжались и немного опустились, но выглядел он все так же непроницаемо.—?Вы говорили, что знаете о моей семье. Откуда? Может быть, вы всё же знакомы? —?Моцарт пытался задать свой вопрос без излишнего любопытства, но голос предательски дрогнул. Проклятье. Поток мыслей вдруг заставил его вспомнить о семье, и тонна неприятных воспоминаний словно окатила его ледяной водой с головы до ног.—?Я уже говорил вам, что нет,?— невозмутимо хмыкнул Сальери, забирая из рук у прислуги чашечку хорошего чёрного чая и взглядом приглашая Моцарта сделать то же самое. —?Вы просто довольно известны.—?Очень странно, что такой человек, как вы, остаётся в тени,?— Вольфганг последовал за Антонио, и продолжил расспрашивать хозяина дома. —?Полагаю, вы занимаетесь музык…—?Нет,?— Антонио даже не дал ему договорить и перебил таким тоном, что дальше развивать этот диалог совершенно не хотелось. — И предпочитаю не разговаривать на эту тему.Почему тогда он хранит у себя музыкальный инструмент? Вольфгангу вспомнился идеальный, до скрипа отполированный инструмент, стоящий в холле. Дань музыкальному прошлому или же просто предмет декора? И отчего это мужчина так не хочет развивать эту тему? Но кажется, было кое-что ещё… Что-то очевидное, буквально напрямую говорящее о том, что занятия музыкой не заброшены… Ноты. Он ещё тогда, проснувшись в комнате, видел ноты.

—?Я, кажется, видел ноты тем утром, когда впервые очнулся у вас,?— Моцарт интуитивно чувствовал, что Антонио точно не понравится это замечание, но почему-то Амадей стал чувствовать себя торжествующе: раскусил!—?А что ещё вы успели заметить в моей спальне? — и вот здесь тон мужчины значительно изменился. Сальери развернул всё так, что расспросы о вещах, которые находились в комнате, действительно стали неприличными. И, судя по тому, как Вольфганг запомнил то место, Антонио не соврал ради того, чтобы смутить Моцарта. Он сказал правду, чтобы смутить Моцарта. Отчего-то Амадей стал прокручивать всё, что было связано с тем самым эпизодом пробуждения в комнате. Это, похоже, действительно была его спальня. Находясь в отвратительном состоянии тела и разума, да ещё и впервые оказавшись в незнакомом месте, разве будешь ты думать о том, является ли то самое место, где тебе "посчастливилось" оказаться, чьей-то личной спальней?

Вот только кое-что не укладывалось в голове. Не слишком ли близко к его личному пространству был допущен подросток, подобранный с улицы? Да ещё и при том, что личное пространство Сальери явно было радиусом с пушечный выстрел.—?Вы слишком смущаетесь, Моцарт,?— подметил Сальери, бросая какой-то уверенный и издевательский взгляд на парня напротив. —?Не нужно. Вы ничуть не смутили меня своими вопросами. Вы оказались там исключительно потому, что эта комната находится ближе всего к лестнице.

Красиво съехал, ничего не скажешь. И опять в выигрыше. А он ведь и вовсе не заботился о том, смутил он кого-то или нет. Это его смутили! Станет ли Моцарт возвращаться к теме музыки? Да чёрта с два!—?Я так и подумал,?— фыркнул парень, чувствуя себя несколько неуютно. Антонио, осознав, что победил и прекратил бесконечные расспросы, медленно отставил чашку с чаем на блюдце и бросил взгляд своих тёмных глаз на Вольфганга.—?Лучше давайте поговорим о причине, по которой у вас настолько серьезные проблемы, что вы ходите поздней ночью по не самым благополучным местам? —?его тон снова настораживал, но Амадей настолько привык к манере речи Антонио, что быстро прогнал тревожные мысли прочь.—?Вам так необходимо об этом знать? — игра перевернулась, и теперь на вопросы приходится отвечать Моцарту. Интересно, мужчина специально начал задавать такие вопросы или нет? Скорее всего очень тонко издевается...—?А вдруг вы, скажем, совершили серьёзное преступление? —?и Сальери резко зазвучал непринужденно, хоть его непринужденность и граничила с ?одно неверное слово, и ты покойник?. —?Я же не могу укрывать у себя преступника…—?Понимаю,?— здесь трудно было не согласиться. —?Я оказался там из-за конфликта с семьёй, если вам интересно.—?А друзья?—?Не хотел пользоваться их помощью,?— и снова холодный, простой ответ, чтобы вопросы прекратились.—?Родители злы на вас из-за поведения?

—?Зачем вам это? —?и вновь настороженность в голосе выдала Вольфганга с потрохами. Парню однозначно не очень нравился этот странный и слишком уж преувеличенный интерес Антонио. Да ещё и то, как быстро хозяин дома смог раскусить, в чём причина того, что Моцарт оказался на улице, добавляло масла в огонь. Сальери секунду помолчал и продолжил смотреть на Моцарта своим тяжёлым и анализирующим взглядом, но это был не совсем тот привычный взгляд, заставлявший пропускать дрожь от макушки до кончиков пальцев. Это было нечто другое. Антонио, казалось, погрузился в раздумья и подбирал нужные слова. Что-то в нём в ту секунду изменилось. Что-то неуловимое. Даже манера двигаться стала другой?— ещё более спокойной.—?Вы можете доверять мне, Амадей,?— как-то тихо и хрипло наконец заговорил он. —?Так будет проще и мне, и вам. Никто не знает, как долго вам понадобится моя помощь. И я буду спокоен, если буду знать, какому человеку я помогаю, понимаете? —?вопрос о том, злы ли родители, казалось, больше не имел значения. Вольфганга словно ударило током. Впервые слова Антонио казались искренними или по крайней мере имели в себе долю правды. Да и сам мужчина именно в тот момент казался другим. В нём как будто что-то сломали, резко изменили что-то и внезапно он из пугающего эксцентрика превратился в человека, вызывающего симпатию. Амадей не знал, мог ли он доверять своим мимолётным ощущениям, но сейчас в нём просто не было моральных сил на то, чтобы продолжать бояться, противясь, возможно, настоящей попытке помочь ему. И в тот момент, когда здравый смысл тихонько говорил: ?будь начеку?, эмоциональная сторона парня буквально кричала о том, что всё нормально и ему становится легче находиться рядом с Антонио. В конце-концов, у него есть проблемы и посерьёзнее, чем странности Сальери, ведь так?—?Разумеется,?— но горькое послевкусие остаётся на языке, словно что-то здесь не так, словно происходит что-то неправильное. И это горькое послевкусие остаётся, как крохотное чернильное пятно на белой простыне: маленькое, почти незаметное, но серьёзно портящее вещь. — Я постараюсь быть честным с вами…*** Утро выходного дня ознаменовалось тем, что Вольфганга разбудил не будильник, а звонок. Звонок в полдень. И это было вовсе не утро. Он, конечно, достаточно долго вчера пробыл в компании Сальери, пытаясь коротать время разговорами ни о чём? (в которых, как и в любом другом диалоге с Сальери, присутствовала львиная доля странных изучающих взглядов и неловких пауз), но Моцарт совершенно не мог понять, каким образом он столько проспал. Лениво нащупав экран своего разбитого смартфона, парень всё-таки посмотрел, кто же вызывает его, и обнаружил, что это Нуно. Неужели что-то связанное с работой? Или, может быть, его опять собираются позвать на очередную ночную вылазку сегодня вечером?Ну уж нет. В ночные клубы он точно больше не сунется. Амадей незамедлительно ответил на звонок, услышав в трубке:—?Ну что, Моцарт, как ты? —?голос Нуно почему-то звучал довольно радостно, что сразу дало Амадею повод озадачиться.—?Лучше некуда,?— усмехнулся парень. —?Зачем звонишь?—?Помнишь, ты спрашивал о работе? Так вот, я договорился с хозяином кофейни. Он будет готов пообщаться с тобой сегодня вечером.—?Правда? —?Вольфганг, не отрывая телефон от уха, поднялся с постели и медленным шагом подошёл к окну, взглянув на барабанящий вовсю ливень. — Я хотел сам позвонить ему…— Я подумал, что будет лучше, если мы замолвим за тебя словечко. Сам понимаешь, как бывает… Так будет больше шансов, что ты действительно получишь временную работу.—?Серьёзно? Чёрт, я даже не знаю, как отблагодарить вас, —?Вольфганг, задумавшись, растрепал свои волосы и уткнулся куда-то в пустоту.—?И не нужно.?Будь на месте сегодня в три часа, хорошо?—?Понял,?— мысль о том, что теперь он сможет получить хоть какую-нибудь работу, окрыляла Вольфганга. —?Адрес назовёшь? Нуно тут же сказал, куда добираться, и Моцарт стремительно вынес адрес в заметки на телефон. Причем добираться от окраины, где живёт Сальери, до кофейни было довольно далеко, что немного смутило парня, но он чётко понимал, что выбирать ему не приходится.Хочешь жить?— умей вертеться. Звонок был завершён. Отбросив телефон в сторону, Вольфганг снова почувствовал сонливость, утягивающую его обратно в сладкий омут. Парень сел на кровать, чтобы упорядочить мысли и уложить в своей голове новую информацию, но невольно стал размышлять о том, почему он столько проспал и каким необъяснимым образом он вчера потерял счёт времени. Вчера ему показалось, что он… неплохо провёл время? Бывало, конечно, и интереснее, но в Сальери однозначно было что-то завораживающее и таинственное. В мужчине крылась какая-то неведомая сила, с помощью которой он привлекал внимание, без особого труда удерживал его и не позволял расслабиться ни на секунду. Общение с ним было похоже на американские горки: ты чувствуешь себя напряжённо и не можешь расслабиться ни на секунду, но в то же время не можешь прекратить разговор. Этого странного и непредсказуемого человека хочется раскусить и подловить, узнать обо всех его скелетах в шкафу и в то же самое время хочется удрать как можно дальше и попытаться забыть о его существовании. И каждый раз, когда ты пытаешься поговорить с ним, ты вытягиваешь лотерейный билет: либо ты получаешь насмешку или упрёк, либо действительно узнаёшь что-то важное. Странная смесь из противоречивых чувств не давала Амадею покоя. Он ведь не может не чувствовать себя тревожно рядом с ним?— само его присутствие напрягает. Но почему ты с каждым разом начинаешь всё меньше бояться и всё больше интересоваться этим человеком? Почему Моцарту самому хочется как можно быстрее стереть границы в общении и узнать хотя бы чуть-чуть информации о нём? Может быть, так ему просто будет легче? Мозг защищается. Ищет способы облегчить Вольфгангу жизнь и адаптироваться к новым условиям, чтобы он окончательно не сошёл с ума. Именно поэтому и пытается перестать бояться хотя бы человека, с которым ты находишься в одном доме.Гони от себя эти мысли. Они снова тебя уничтожат. Сейчас не нужно думать о таком. Это не приведёт ни к чему хорошему. Он уже изнурил себя мыслями, которые довели его до отвратительного состояния, и не хочет, чтобы это повторилось снова. Когда ты не знаешь, что тебя поджидает в завтрашнем дне, и когда ты в любой момент можешь потерять ещё больше, чем уже потерял, думаешь только об одном. Тебе нужно просто выжить. Остаться на плаву, переждать шторм и усмирить панику. Выживают всегда те, кто сохраняет здравый разум. И иногда, чтобы его сохранить, нужно отбросить часть своих эмоций. Нередко человеческий мозг делает это сам. За окном барабанил ливень. Венская погода всё-таки не балует в последний месяц. В таких условиях хочется бесконечно оставаться дома, лениться и не высовывать своего носа. Но у Вольфганга нет выбора. Если он хочет выбраться из своей сложной ситуации, ему нужно найти хоть какой-то заработок. Он уже всё для себя решил. Утренние процедуры промчались как-то незаметно. Моцарт стал понимать, что что-то в нём меняется: он уже не пытается скрыть свои не зажившие раны, не думает о том, в каком положении он находится, и не вспоминает о том, что где-то, похоже, есть кто-то, кто маниакально одержим им и явно не преследует благих целей. Всё это отошло на второй план. Действия стали становиться механическими, отточенными, однообразными. Никаких лишних мыслей. Никакого размышления о том, что происходит. Он чувствовал, что в его жизни началась новая глава. Вольфганг сам решил, что начнёт всё сначала, попытается избавиться от того, что служило для него золотой клеткой и решит все проблемы, связанные с опасностью для его жизни. Мысли о новом старте были красивыми, правильными и идеальными, подпитывали его желание бороться и давали повод продолжать верить в то, что однажды всё изменится. И всё было бы замечательно, если бы свыкнуться с происходящим было бы не так сложно. Мысли конфликтовали друг с другом, противоречили самим себе и сбивали с толку. Страшные мысли не оставляли его окончательно. И как только ему начинало казаться, что всё встаёт на свои места; как только в его голове появлялись мысли о скорой независимости и свободе, в голове тут же возникало множество ?но?. Что-то удерживало его. Моцарт не мог понять: что продолжает останавливать его? Почему сомнения и ощущение, что всё, что он пытается сделать, пустое и бесполезное, продолжают гложить? Разве свобода не должна ощущаться по-другому? Казалось, что даже раньше, когда он жил в Зальцбурге, он был свободнее, чем сейчас. Появилось слишком много страхов и запретов, подозрений и лжи, опасений и рисков, которых не было тогда. Тогда он бы и даже подумать не мог, что однажды с ним произойдёт то, что происходило с ним сейчас. В Зальцбурге он точно не понимал, что с переездом в Вену свободы больше не станет.

Правда и тогда его положение язык не повернулся бы назвать свободным.

*** Рука отца нервно впивается в плечо его пиджака, пока они едут на какой-то очередной светский прием. Чёрт его знает, почему богатым людям так нравится собираться вместе и болтать ни о чём, но быть там необходимо. Придётся снова видеть множество людей, оценивающе рассматривающих тебя, когда ты проходишь мимо; разговаривать о какой-то светской чепухе, следить за каждым своим шагом и мысленно отчитывать время до конца мероприятия.Иначе о семье Моцартов могут плохо подумать. Голос Леопольда звучит сурово. С ним вообще никогда лучше не спорить, но в такие моменты отец звучит особенно устрашающе. И ты понимаешь, что один неверный шаг?— и игра окончена. Если провалишь, то придется расплачиваться.—?Я надеюсь, я не должен объяснять тебе правила поведения на подобных мероприятиях? —?было очевидно, какой ответ отцу нужно услышать. Но он зачем-то всё равно задаёт этот вопрос, как будто напоминает, пытается лишний раз обозначить, что Вольфганг уже не раз ставил под угрозу авторитет семьи.—?Нет, отец,?— тихо произносит парень, тревожно поправляя ворот рубашки. — На этот раз я не подведу. Голос дрожит. Отец не должен заметить, что ему страшно, он увидит в этом повод обвинить сына в трусости, и станет только хуже. Руки предательски болят. Они помнят хлёсткие удары во всех подробностях. Глаза помнят свирепый взгляд и собственные слёзы. Тело помнит дрожь.Лишь бы это не повторилось снова.—?Будет печально, если ты в очередной раз разочаруешь меня, Вольфганг,?— губы отца сжимаются, взгляд становится ещё тяжелее, а по телу парня пробегают мурашки. —?Будь добр, покажи себя с лучшей стороны. На приёме будут важные люди. Сыграй хорошо, будь приветлив и изящен, и тогда, может быть, заслужишь их расположение. Опять изображать из себя кого-то идеального, безупречного. Амадей уже устал. У него нет никаких моральных сил снова притворяться тем, кем он не является, но иначе нельзя никак. В высшем свете он должен быть Моцартом, которого считают гением; Моцартом, который не скулит от боли, не прячет шрамы на руках, не борется с дрожью и бессонницей по ночам и не задыхается. Он должен быть Моцартом, на которого приятно смотреть. Моцартом, который достоин уважения.Он должен оправдывать чужие ожидания. Всё, что он слышит — биение собственного сердца, которое отдается в ушах тяжёлым эхом и оседает свинцовой тяжестью где-то в груди. Вольфганг всё ближе к пункту назначения, и отец пугающе молчит, нагоняя ещё больше страха на юношу, который просто-напросто не хочет кого-то разочаровать.

Вольфганг пытается собраться и взять себя в руки. Никто не должен понять, что кроется за его маской. Никто не должен узнать, что он тоже может бояться. Никто не должен понять, что он обычный человек. Ведь те, кто сегодня будет смотреть на него своими пытливыми взглядами, сами едва могут называться людьми, и если они учуят в нём хоть что-то простое, естественное и человеческое, то загрызут заживо. То, как машина останавливается, водитель, как и положено, обходит большой и роскошный автомобиль и открывает дверь высокопоставленным господам, выпуская Леопольда и Вольфганга наружу, выпадает из памяти Моцарта.

Он не хочет находиться здесь. Отсчёт пошёл. Нужно просто вытерпеть все эти пустые разговоры с людьми, у которых нет ни грамма интеллекта или чувства прекрасного, дождаться, пока этот шумный праздник бесцельной и безбедной жизни подойдёт к концу, выдохнуть и броситься прочь.

Прохладный вечерний ветер немного отрезвляет и помогает не провалиться в собственные размышления окончательно. Амадей находит в себе силы держать осанку и сохранятьманеры, здороваться с проходящими мимо господами и даже поддерживать разговоры. Он уже делал такое миллион раз. Справится и сейчас.

Механически отлаженная схема, которую он создал в своей голове, всегда работала безотказно. Никто не задаёт лишних вопросов и не пытается провоцировать его. Диалоги выходят короткими, учтивыми, содержательными и, разумеется, вписываются во все рамки приличия. Сердце продолжает стучать, но парень знает, что всё, что ему нужно — дождаться, пока приём закончится.

Но тут что-то идёт не так. Ломается одна деталь механизма, и ощущается это так, будто кто-то со всей силы бьёт по нему ногой.— О, вы, верно, Вольфганг Моцарт? Я слышал, у вас замечательный слух. Может быть, вы хотите сыграть что-нибудь для публики? — спрашивают у него, тем самым заставляя Амадея почувствовать, как к его горлу подступает ком.

Нет. Он не хочет. Боится. Вольфганг даже не помнит имени этого человека. Так и не смог выучить тысячи лиц, с которыми ему постоянно приходится сталкиваться на подобных вечерах. Важно сейчас другое.

Они проверяют его на вшивость. Хотят посмотреть, чего он стоит, и увидеть его провал, чтобы обсуждать то, насколько "юный Моцарт плох и не ничьих оправдывает надежд" за чашкой чая.

Отец смотрит на него. В тот момент всё буквально очевидно: он не может отказаться. Холодное освещение гигантского зала, в котором они находились, стало ослеплять. Радостный шум, который поднимается после реплики гостя, состоящий из громких и красноречивых просьб всё-таки сыграть что-нибудь, оглушает. Вольфганг начинает теряться среди всего, что стало происходить, и мороз пробегает по его коже. Люди с интересом и желанием услышать игру юноши, прослывшего гением, обращают свои пытливые взоры к младшему Моцарту. Леопольд, поняв, что Амадей теряется, снова сжимает руки на груди и приподнимает одну бровь, под общий шум тихо вопрошая:— Что медлишь? Забыл, для чего ты здесь?

А Вольфганг и не знал, для чего он здесь. Он мог бы быть где угодно, но только не здесь, и делать что угодно, только не играть для всей этой толпы.Мог бы. Амадей начинает слишком тянуть время, и нутром чует, что если тут же не ответит и не согласится сыграть, то потом очень сильно пожалеет об этом. Выбора не остаётся.— Конечно. С удовольствием, — юноша пытается выдавить из себя любезную улыбку, но получается скверно, и он чувствует это благодаря взгляду отца, который стал ещё суровее.— Господа, минуточку внимания! — воскликнул гость (видимо, какой-то очень важный человек здесь, раз может вот так привлекать внимание остальных). — Наш юный друг, кажется, собирается порадовать нас своей игрой... Человек, попросивший Амадея исполнить что-нибудь, просит пианиста на время прекратить играть, провожает юношу до инструмента под сдержанные аплодисменты людей и ощущение атмосферы всеобщего любопытства, буквально витавшую в воздухе. Леопольд выглядит напряжённо и всё сильнее сжимает руки. Вольфганг нервно вдыхает побольше воздуха, лишь бы не задохнуться из-за того, насколько он нервничает.

Кажется, презрительный, напряжённый и осуждающий взгляд отца влачится за ним как шлейф, как грязь, от которой он не может отмыться, куда бы он ни шёл и что бы он ни делал. Оборачиваться страшно. Моцарт ещё не успел сыграть ни единой ноты, а уже понял, что сделал что-то не так, и это осознание безумно тревожит его, заставляя ощущать, как щедрая доза адреналина бежит по его венам. Руки нервно дрожат.Только не это. Страх в какой-то момент захватывает всё, подчистую уничтожает все мысли и притупляет все ощущения. И в голове лишь одна мысль — не подвести отца и не стать посмешищем. Он буквально ощущает взгляды людей кожей, они шепчутся, переглядываются за его спиной и с нетерпением ждут, когда Амадей начнёт играть. Отец всё ещё напряжён. Вот он — момент, которого он так боялся и которого ждал с замиранием сердца. Его пальцы касаются клавиш. Вольфганг играет произведения классиков без единой запинки и пытается сосредоточиться, отвлечься от своей тревоги, перестать слушать шёпот за спинами, перестать думать о плохом и просто сделать то, что он должен. Мелодия звучит идеально, чисто, каждое движение отточено и отработано, страх постепенно отступает и сменяется ощущением, что финал всего этого кошмара неумолимо близится.

И он закончил. Сделал всё так, как нужно, и он точно знает это. Амадей выдыхает с облегчением, чувствуя, как его тело перестает быть свинцовым и тяжёлым. В тот самый момент раздаются громкие аплодисменты. Люди бросают в сторону Леопольда парочку одобрительных возгласов, обступают юношу, чтобы сказать ему что-то и предложить свою помощь, покровительство или поддержку, и на секунду Моцарт ощущает, что он, в коем-то веке, справился. Но тут вся иллюзия того, что всё в порядке, разбивается. Вольфганг снова смотрит на отца и ловит его недовольный взгляд, обозлённый оскал, скрытый за маской светского безразличия. В ту секунду ему кажется, что к его груди привязывают камень и сбрасывают его в ледяную реку. А, когда мужчина, обмолвившись парой словечек с другими гостями, идёт к нему, руки юноши холодеют, а к горлу подступает ком.— Простите, господа, могу я забрать Вольфганга у вас? — тон отца явно не требует возражений, но всё ещё достаточно вежлив для такого высокопоставленного общества. Гости доброжелательно кивают, всё ещё находясь под впечатлением от игры Амадея, и с радостью передают "юное дарование" отцу, даже не представляя, насколько то самое дарование в тот момент молится о том, чтобы остаться и хотя бы немного отсрочить свой выговор. Они покидают здание, молча скрываются прочь, туда, где нет гостей, и весь этот путь Вольфганг проводит как на иголках. Он судорожно пытается вспомнить, где он мог провиниться, лихорадочно ищет причины немилости отца, но совершенно ничего не приходит к нему в голову. Наконец, отец и сын останавливаются.

— Я полагаю, ты догадываешься, что это был провал? — от тона отца кровь холодеет. Провал? Да он выложился на все сто процентов! Люди аплодировали и были готовы пообщаться с молодым музыкантом, продвинуть его по карьерной лестнице в будущем и завести знакомство с ним. Почему он, чёрт возьми, провалился?!— Но в чём я ошибся, отец? — юноша искренне не понимает, что произошло. Его голос дрогнул от страха, и был отчётливо слышен легкий оттенок подлинного гнева, и отца это явно разозлило ещё сильнее.— Ты действительно так глуп, или притворяешься?! — Леопольд срывается на крик. — Кого я, чёрт возьми, вырастил? Неужели ты неспособен самостоятельно понять, что натворил?!Ну конечно, Вольфганг... Ты думал, тобой когда-либо будут довольны? Ты что, серьёзно?! Ты надеялся, что тебе хоть однажды скажут, что гордятся тобой? Что ценят? Что ты важен даже при том, что не идеален, и, возможно, не оправдываешь их ожиданий?— Я не понимаю, в чём дело! — юноша говорит это сквозь зубы, явно пытаясь не выдать, что пришёл в ярость, но его эмоциональность играет с ним злую шутку, и это очевидно.— Тебе невдомёк, что ты дал всем понять, что ты совершенно не умеешь вести себя в обществе?

— Это из-за того, что я ответил на просьбу не сразу?