Ложка (1/1)

После первого ужина с новообретённым братом Валентины у Альбера пропадает серебряная ложка. Ерунда, конечно, но показательно — и, кажется, только подтверждает общее мнение, что вор остаётся вором даже после того, как попадает в нормальные условия.Альбера к нему всё равно почему-то тянет — к жизнью искалеченному мальчишке; мальчишка щерится, кривляется и улыбается бесконечно — улыбка никогда не затрагивает синих глаз. Альберу почему-то очень хочется, чтобы затронула. Альберу очень хочется, чтобы хоть кто-то улыбался, раз ни он, ни Валентина в последнее время этого не могут.— Мсьё де Морсер, — шутовски кланяется тот, приходя; сдёргивает с чёрных волос дурацкий зелёный цилиндр.— Мсьё де Вильфор, — пробует Альбер.Тот дёргается, как от пощёчины, и скалится:— Вы правда думаете, что я хочу отзываться на имя человека, похоронившего меня живьём?— Вы правда думаете, что я хочу отзываться на имя человека, похоронившего живьём мою репутацию? — зеркалит Альбер с неожиданно вспыхнувшей злостью. — Я Эррера теперь. Вы, наверное, знаете.Тот кивает вдруг очень серьёзно.— Бенедетто. Я вас прошу, называйте так.— Альбер, — говорит тот в ответ.Мальчишка трещину в сковавшем сердце ледяном панцире пробивает походя, случайно; мальчишка настороженным, не привыкшим к ласке и теплу зверьком держится, и Альберу слишком сильно хочется его приручить.И плевать на эту ложку пропавшую, ну в самом деле; это не худшее, что случилось за последние несколько недель.Бенедетто продолжает приходить — с сестрой, без сестры, с приглашением и без него; пропадает ещё пара мелочей, но тут Альбер несколько теряется: ещё можно продать небольшой портрет (оправу так точно), но что делать вору с альберовым платком?..Бенедетто неизбежно — ненароком — застаёт один из дней, когда возведённые Альбером стены дают трещины и идеальному мальчику просто не удаётся больше притворяться, что всё хорошо; когда хочется выть, сползая по стенке спиной, и о ту же стенку головой побиться. За этим Бенедетто его и находит; Альбер даже не замечает, что он забрался в комнату через окно — Альбер слишком занят тем, что скулит, прикусив собственную ладонь, чтобы в голос не взвыть, пугая мать.Матери и без того плохо. Альбер должен держаться. Альбер держится — просто не всегда это удаётся так уж хорошо.Валентина сказала, что не может даже думать о помолвке, а Альбер и не ощутил ничего. Пустота. Обманывал, выходит; себя и её обманывал, и чем он лучше собственного отца?Запястья касаются ледяные пальцы.— Я понимаю, — говорит Бенедетто неожиданно серьёзно. — Знаю, каково это. Когда хочется кричать и плакать… лучше кричать.— Откуда вы… — Альбер хмурится и трёт руками лицо, безуспешно пытаясь с собой совладать. — Знаете, я рад видеть вас в моём доме, но сейчас не… не самый лучший момент для этого. Как вас впустили?— Не впускали, — привычным оскалом улыбается Бенедетто. — Влез в окно. Как чувствовал, что…Альбер снова зажимает себе рот ладонью, чувствуя, как закипают на ресницах слёзы и снова рвётся из горла бессильный вой. Жмурится, стискивает зубы и…На плечах — тонкие неуверенные пальцы, которые тянут чуть вперёд. Альбер в острое плечо утыкается неожиданно — неожиданно обнажённое, и когда только успел выпростать из слишком большой для него рубашки…— Кусайся, кричи, что угодно, — говорит над ухом Бенедетто. — Ты молчанием себя убиваешь. Оно тебя задушит вернее, чем земля в лёгких — можешь мне поверить, я знаю.Альбер возразил бы, останься у него хоть капля самообладания. Альбер стискивает выпирающие даже сквозь рубашку рёбра, прикусывает бледное плечо и всё-таки к-р-и-ч-и-т.Холодные пальцы вплетаются в волосы. Мальчишка баюкает его голову, будто боли не замечая.Этим вечером он никуда не уходит. Этим вечером Альбер целует тонкие губы, тонкие руки, тонкую шею и оставленный им же синяк на худом плече; этим вечером Бенедетто сцеловывает его слёзы, прижимаясь отчаянно всем телом и подставляясь под альберовы ладони; этим вечером Альбер засыпает непривычно быстро и непривычно не один.Просыпается ночью с непривычным спокойствием на душе. Щурится сонно, пытаясь понять, что не так.Мальчишка — зверёныш дикий, кто бы подумать мог — лежит рядом, руками и ногами его обвив и вцепившись почти судорожно; дышит — даже во сне неровно — в плечо. Альбер одеяло на нём поправляет, укрывая надёжнее; обнимает, ласково коснувшись губами бледного лба. Бенедетто расслабляется в его руках, успокаиваясь; сбитое дыхание выравнивается немного.Альбер засыпает снова. Впервые после смерти отца не слышит во сне звука выстрела.Бенедетто ускользает утром так же через окно, дождавшись его пробуждения. Бенедетто не смотрит ему в глаза, прощаясь.Альбер успевает шепнуть в узкую спину короткое ?возвращайся?.Бенедетто приходит, вопреки альберовой тревоге, уже на следующий день. Кривляться не пытается больше; выглядит скорее растерянным. Ложку ту самую протягивает неуверенно, жмурясь, как в ожидании удара:— Я… правда этого делать не собирался. Инстинкт, наверное… хотел просто подбросить обратно, потом подумал — всё-таки извинюсь.Альбер ложку забирает из дрожащих пальцев, вертит растерянно в руке. Бенедетто плечами передёргивает, глядя только на блеск серебра и будто боясь поднять взгляд на самого Альбера:— Вы мне только скажите сразу, выгоняете насовсем или нет. После того, что… после того, что было. Не смею навязываться, знаете ли.Альбер неуверенно руку к нему тянет. Бенедетто замирает настороженно.— Не выгоняю, — качает головой Альбер. — Наоборот, я бы… я был бы рад, если бы ты остался. Насовсем.Бенедетто улыбается вдруг — чуть болезненно и неверяще; улыбка, растянувшая уголки губ, поднимается к потеплевшим синим глазам, впервые за всё их знакомство выгоняя оттуда глухую затравленную тоску. Альбер, кажется, дыхание задерживает. Бенедетто ему в глаза смотрит, часто моргая.И делает шаг вперёд.