Книга третья. Тень Дракона. Часть I. Утренняя звезда. Белград -Эдирне.Поздняя осень 1456 года (1/1)

Книга третья. Валашский Бей.—?Сначала Дождь залил их водой по горло. Потом я принес снег, который засыпал их по колено.Они дрожали от холода, но все равно продолжали любить друг друга,?— пожаловался Ветер.—?Потому что люди,?— ответило Солнце.Солнце и Ветер. Хорватская народная сказка ***?Тогда, мой свет, стоя рядом с тобой перед образом так похожего на тебя Святого Севастиана, я никак не мог разгадать смысл его торжества. Тебя, погруженного в смиренную молитву, понятное дело, расспрашивать я не решился?— в те черные для нас обоих дни ты и так пережил слишком много… Только потом, уже под стенами Белграда, где наша армия была разгромлена войсками Яноша Хуньяди [1], я, умирая от ран, вдруг понял, что мальчишка Нотарас просто больше не рассчитывал увидеть тебя среди живых…?—?Юсуф,?— Мехмед с трудом отвлекся от подступивших к нему этой холодной осенней ночью воспоминаний о недавно написанном послании и, оторвав голову от подушки, посмотрел сначала на небо, а затем?— на ехавшего около его повозки телохранителя, который поспешил склониться к своему повелителю.—?Мой Султан?..—?Что это за звезда, Юсуф?—?Та серебристая в хвосте Льва?—?Да.—?Денеб аль-ассад, Повелитель.[2]Предвестница несчастья… Мехмед опустил голову и закрыл глаза.?Тебе, мое сердце и моя душа, ведомо то, что я всегда был вынужден таить от других?— все мои страхи и все самые горькие сомнения… Прощаясь с тобой нашим обычным прощанием и покидая тогда Город Константина, я, среди наконец-то разрешенных Яполло поцелуев и ласк, не скрывал, ни почему не беру с собой тебя, ни преследовавшего меня предчувствия неминуемого поражения. Которое, как ты уже знаешь, Раду, пришло к нам позже, под стенами Белграда, [3] навсегда прервав жизнь отца моей славной Гюльшах и закрывшего меня собой Козанджа Доане…?—?Как ваша рана, Повелитель?—?Гноится, Заганос-паша. Чего Яполло как раз и опасался.Мехмед снова остановил поток воспоминаний и вскинул голову, чтобы быстро взглянуть на горбоносый профиль иудея, присланного в армию тревожащейся за супруга Гюльшах, который, умаявшись дневными заботами, сейчас тихо дремал под мерный скрип колес, укутавшись от всюду проникающего холода в теплое покрывало, и перевел взгляд на поравнявшегося с их повозкой наставника. Тот хмурился: рана на бедре, полученная его бывшим воспитанником в том роковом для османских войск сражении под Белградом была, конечно, делом нешуточным, а ее нагноение?— и вовсе опасным. Но Мехмед, которого теперь не отпускали постоянно терзавшие его мучительные боли и порожденная ими бессонница, и сам отлично это понимал.—?Надеюсь, все-таки удастся избегнуть ампутации. Но даже в этом случае я, по словам Яполло, навряд ли смогу нормально ходить,?— говорил Мехмед склонившемуся к нему под звездным небом наставнику, пока глаза обоих были обращены к еще одной повозке. Там, поверх мерзлой соломы, укрытые кроваво-красными стягами Карамана, лежали тела благородного, убитого в бою эмира и бывшего предводителя янычар Козанджа Доане.?В той горечи поражения, мой бесценный, как в золе, было слишком много павших, чья смерть еще долго будет отягощать мою совесть… Но еще больше было искалеченных выживших. И не только среди нас, османов, но и среди сербов. К которым мы старались проявить всю нашу милость, столь понятную тебе?— милость не взявших Белграда, но все равно победивших…? [4]—?Отдыхайте, эфенди.Решивший было, что опустивший веки воспитанник оставил на время свои тревожные измышления и наконец задремал, Заганос-паша сделал знак державшемуся рядом с повозкой Юсуфу, чтобы тот принес их повелителю еще одно покрывало, и устремился вперед.Заняв подобающее ему, как одному из полководцев, место между ехавших в авангарде факельных верховых, он вгляделся вдаль и вдруг одним взмахом руки приказал остановить двигавшуюся на родину кавалькаду.—?Что случилось?Почувствовав резкий толчок, Мехмед приподнялся на локте.В своем эгоистичном счастье безмолвного общения с белокурым, до сих пор, даже после двух с лишним лет разлуки, самым желанным на свете призраком с нарождавшимся пушком и трогательной родинкой над верхней губой, теплыми ладонями, гладким шелком волос и мерцающим синим взором, он в самом деле успел задремать. Но теперь в один момент проснулся и подозвал к себе за несколько минут до этого ловкой ночной кошкой спрыгнувшего в темноту обступивших их сербских земель, но вскорости вернувшегося к нему телохранителя.—?Что там, Юсуф?—?Повелитель…—?Говори.—?Женщина, мой Султан. Сербка. Из местных земледельцев. Ее……изнасиловали. Опустивший голову Юсуф не стал уточнять то, что и так было очевидно...—?Кто? Кто!..—?Свои же…—?Свои?—?Свои,?— подтвердил вернувшийся вместе с телохранителем старый манисский иудей, который тоже проснулся и не смог остаться безучастным перед людским страданием. —?Сербы, мой Повелитель. Никто не знает точно, сколько их было. Звери, нелюди… Потому что несчастная теперь не доживет до утра.?Ты знаешь, чувствуешь, как сильно я тосковал по тебе. Как изнывал в разлуке. Как все эти два долгих года просыпался в ночи, шепча лишь одно, заветное: Раду, Раду, Раду… Раду?— мой чистый свет, мое сердце, моя любовь, моя душа… Простишь ли ты тому, кому однажды доверился, кому принес клятву любви и преданности, что он, даже в столь тягостной для нас обоих разлуке, сейчас малодушно радуется, что сумел уберечь тебя от язв и горечи хотя бы этой, ненужной тебе войны?..?—?Повелитель… —?Заганос-паша явился к Мехмеду, когда тот уже успел отпустить от себя дорогого его сердцу призрака и о чем-то совещался с Юсуфом, положив ладонь на край повозки. —?Повелитель,?— снова позвал Заганос-паша, указывая на черноволосую девочку, которую держал на руках, и которая жалась к нему маленьким, спасающимся от войны олененком в накинутом на нее покрывале…(Однажды, через долгие, долгие годы, она, совершенно без страха, по велению лишь собственного сердца, прижмется к телу сильного и зрелого мужчины, принявшего ее в своем доме в Эдирне и позволившего ей сохранить свою, истинную, православную веру. Заглянет в глаза, и без сомнений скинет покрывало, а после родит ему сына. Как сама потом скажет?— "Дар на Счастье", благословенного Иоанна, и он, очарованный последней любовью, согласится дать сыну османа христианское имя… Но тогда этого еще никто из них не знал.)… —?Это ее дочь, Повелитель,?— продолжил Заганос-паша. —?Похоже, малышку насильники пощадили… или, по счастью, просто не заметили. И, если я правильно понял ее выговор, ее зовут Деница. [5]—?Вы хотите оставить ее при себе?—?Если мой Султан не станет возражать, я бы забрал Деницу с собой. —?Заганос-паша кивнул.Мехмед тоже кивнул, отлично понимая порыв поддавшегося жалости наставника, и бросил взгляд на Юсуфа.Тот обнажил саблю. Предстояло решить еще одно неотложное, прежде чем войско могло отправиться дальше… Юсуф сверкнул зубами и устремился в ночь, а Яполло забрался в повозку, чтобы не слышать последнего вздоха приговоренной жертвы нового султанского телохранителя. Впрочем, совсем скоро Юсуф опять вернулся и безмолвно, с преданностью, накрепко вбитой всем им еще покойным Кючук-беем поклонившись Мехмеду: ?Все кончено, мой Султан. Теперь телом займутся те, кому следует?, уселся в седло. Ночь таяла в морозе, пора было двигаться… Мехмед закрыл глаза, давя в душе раскаяние за еще одно деяние, а вставший во главе кавалькады Заганос-паша, вскинув руку, дал общий сигнал к отправлению. Тьма постепенно уходила… Поутру на мерзлые земли сербов пал туман и первые снега.***К полудню, когда туман растворился и немного распогодилось, встали лагерем под огромными раскидистыми елями-исполинами, почти у самой границы сербской краины и там же встретили посланника от Великого Визиря. Молоденький нарочный из личных доверенных Махмуда-паши легко спрыгнул на землю на глазах вставших на постой войсковых и, стараясь держаться с достоинством, а не ежиться от холода, быстро прошествовал мимо устанавливающих походные шатры и распрягавших лошадей ратников. И уже в центральном, поставленном посреди лагеря шатре, где стылый воздух разгоняли две огромные жаровни, склонился в уважительном поклоне перед прикованным к ложу Султаном Фатихом и его остановившимся чуть поодаль советником и полководцем Заганосом-пашой.?Мое Солнце, Солнце мира, моя Жизнь, которая лишь в тебе,?— нетерпеливо читал Мехмед первое из трех адресованных ему посланий. Два других были от самого визиря и валиде Гюльшах-хатун. —?Ужель ты всерьез полагаешь, что ратные сражения и боевая слава мне дороже твоего доверия, твоей заботы и твоей любви?.. Единственное, что меня огорчает (и, надеюсь, ты простишь мне сей невольный грех), что это не я прикрыл тебя тогда под стенами Белграда, а отдавший свою жизнь Козандж Доане…??Другого я не ждал от тебя, лучшая сторона моего сердца, кроме преданности и любви?,?— шепнул Мехмед, откладывая послание, которое намеревался прочесть до конца наедине с самим собой и вслушиваясь в то, что говорил ему сейчас Заганос-паша, читавший письмо от Великого Визиря.—?Во дворце Эдирне остались лишь тени,?— Заганос-паша усмехнулся, опуская свиток. —?А весь двор вместе с вашей валиде, ее верной наперсницей Чичек-хатун, юными шехзаде Мустафой-беем и Баязидом и их наставником принял приглашение Махмуда-паши погостить в его загородном доме…—?В Перекрестке Двух Лун?—?О!.. Вы знаете его, эфенди?—?Да. Однажды мне довелось там побывать.—?Теперь вы тоже отправитесь туда по возвращении?—?Если господин лекарь мне разрешит… Что скажешь, любезный Яполло?—?Пока не осмотрю вас, ничего не скажу, мой Султан.Пришедший с ежедневным осмотром иудей разложил свои склянки, нарезанные из крепкой тряпицы бинты для перевязки и самодельные, спасшие уже не одну жизнь заживляющие мази, которыми отчаянно гордился. Пока его повелитель неспешно разоблачался донага при помощи умелых рук Юсуфа, Яполло застыл в ожидании, предусмотрительно грея заледеневшие на холоде ладони в рукавах подбитого мехом кафтана… Осматривал он Мехмеда аккуратно, со свойственной ему деликатностью, но очень внимательно. И тем, что увидел, он остался недоволен.?Если не сказать хуже?,?— думал старый иудей, разглядывая то, что несколько месяцев назад, когда Заганос-паша и Юсуф внесли поверженного, теряющего сознание от боли султана к нему в шатер, было кровавым месивом, да и сейчас вызывало почти такую же дикую боль при каждом, даже самом осторожном, прикосновении. Нужно было принять не самое легкое решение, но отважиться на него иудей не мог без поддержки обратившего к нему тревожный взор Фатиха.—?Нужно резать, мой Султан… Яхве!!!.. Нет, Повелитель, я хотел сказать?— нужно срезать загноившиеся ткани и как следует промыть и вычистить рану, а не ампутировать. Надеюсь, хотя бы тогда ампутации нам удастся избежать. Но будет очень больно…—?Режьте… И да помогут вам все наши боги. А боль это не то, что меня пугает,?— ответил Мехмед, опускаясь на жесткую поверхность тюфяка.Юсуф покинул его, уйдя за горячей водой, вином и полотнищами чистой льняной материи. Но Заганос-паша, который лишь покачал головой на жуткие медицинские приспособления, только что извлеченные из седельной сумы что-то бормотавшим себе под нос иудеем, поспешил занять место в изголовье походной кровати. Намереваясь хоть как-то отвлечь от предстоящего закрывшего глаза и отвернувшего лицо Мехмеда, он завел одну из тех бесед, которая (как он полагал), сможет помочь его бывшему воспитаннику.—?Помните, эфенди, как я когда-то учил вас гамбиту?—?Пом…Мехмед осекся и закусил губу, боясь сорваться на недостойный крик, когда склонившейся над его поврежденным бедром иудей приступил к операции. Но до конца поддаться неизбежной при этом боли ему все-таки не дали: Заганос-паша по-отечески обнял за плечи, повторяя: ?Знаю, что больно. Но держитесь, эфенди. Пожалуйста, держитесь…?, а рука вновь вернувшегося к нему Юсуфа поднесла к губам кубок с заблаговременно приготовленным лекарем снадобьем, от которого сразу стало легче.—?Помню… —?Мехмед прокашлялся. —?Конечно, помню, Заганос-паша. Но почему вы сейчас спросили об этом?Кто-то из них?— то ли сам Заганос-паша, то ли не отходивший от кровати Юсуф стер с его щеки невольно скатившиеся слезы. Но теперь все было гораздо проще: одурманенное снадобьем Яполло сознание постепенно ускользало, уже не позволяя ни сдаться боли, ни даже слышать развернувшегося за шатром походного лагеря, вдруг уходя к любимому призраку с мерцающим синим взором…—?Во время моей болезни я всегда чувствовал тебя рядом,?— шепнул Раду, которому он только что отдал всю горячую несдержанность самого пылкого желания.Запрет Яполло был снят и в ту последнюю ночь в константинопольских покоях богатого дома градоправителя все произошло слишком стремительно даже для них двоих. Но нежные ласки не были забыты или оставлены: они вернулись, едва сорвавший одежды Раду опустился на бедра Мехмеда, а тот поднялся на одной руке, другой обнимая раскрывшемуся ему навстречу возлюбленного. И вот тогда, в глубокой синеве влетавшей в окно благоуханной мартовской ночи, они оба неожиданно вспомнили, что это?— их последнее единение перед долгой, долгой разлукой, и в обоюдном порыве прильнули друг к другу, даря прикосновения и поцелуи. В посеребренный ранней сединой висок; в крошечную родинку над верхней губой; в глаза?— открытые черные и широко распахнутые синие; в крепкие смуглые плечи и точеную белую шею… И так?— до конечного мига растраченной и выплеснувшейся наружу, полностью разделенной на двоих страсти, когда оба без сил упали на подушки и снова обнялись.—?Разве я мог оставить тебя? —?отозвался Мехмед. —?Нет, мое сердце. Я не мог уйти и оставить заботу о тебе никому.—?Даже Хуршиду?—?Даже ему, моя Валашская роза… Даже ему. К тому же я так боялся тебя потерять,?— прошептал Мехмед, целуя опустившиеся веки и устраивая голову возлюбленного у себя на плече.… —?Потому что вы сумели сохранить все лучшее в себе и выстоять перед всеми жизненными гамбитами. И потому что я когда-то не ошибся в вас… Спите, эфенди. —?Глядя на разгладившиеся черты и закрытые глаза воспитанника, Заганос-паша облегченно выдохнул и обратился к колдовавшему над его бедром иудею:?— Долго еще, Яполло?Тот промолчал.Он только что срезал всю поврежденную кожу и основательно очистил рану от ошметков застоявшейся крови, плоти и гноя почти до кости. Теперь предстояло самое сложное: сшить при помощи острой кривой иглы и шелковой нити то, что вообще возможно было сшить, а на остальное наложить заживляющие мази. С чем, впрочем, ловкие, чуткие пальцы иудея справились почти без труда.—?Теперь уже не долго, мой господин,?— удовлетворенно сказал Яполло, вытирая окровавленные руки полотенцем, которое подал ему не отходивший от их повелителя Юсуф.Потом он наложил новую тугую повязку, попутно бормоча что-то про свой преклонный возраст и начавшие подводить его глаза. На что с сомнением качавший головой Заганос-паша поспешил возразить, что лучше него, Яполло, не справился бы ни один дворцовый лекарь, и старый манисский иудей окончательно просиял.—?Надеюсь, нашими общими стараниями наш Султан скоро поправится. Ходить как раньше, он, конечно, уже не сможет. Но сейчас я почти уверен, что можно будет обойтись без ампутации,?— говорил Яполло прислушивающемуся к размеренному дыханию спящего повелителя Заганосу-паше. И тут же добавил, заметив легкое движение брови:?— Вы еще о чем-то хотели спросить, мой господин?..—?Да,?— ответил Заганос-паша, поднимаясь и задавая давно терзавший его вопрос о белокуром юноше, благодаря которому его воспитанник сумел сохранить все самое лучшее в себе.—?Что ж. Вы ведь об отравлении спрашиваете, господин?..Иудей был мудр, а потому помедлил с ответом, вспоминая о багровых кровоподтеках на красивой шее этого самого юноши, столь любимого Фатихом, и нескольких примеченных им позднее носовых кровотечениях, красноречиво свидетельствующих о плохой свертываемости крови. Значит, яд успел проникнуть дальше и глубже, чем все они предполагали изначально… Но после припомнилось, что когда он по просьбе его благодетельницы Гюльшах-хатун покидал Град Константина, собиравшийся в Эдирне вместе с остальным двором Раду-бей казался ему пусть и погрустневшим, но свежим, цветущим, необычайно красивым, бодрым и полным сил.—?Что ж… —?Яполло вздохнул и указал на Мехмеда, говоря, что здесь решат дни, а там все покажут только годы…?Надеюсь, что они у них есть?. —?Заганос-паша кивнул, укрыл Мехмеда теплым покрывалом и отбыл в лагерь проверить, как устроились на постой вверенные ему войска.***В последующие недели османская армия маршем покрыла довольно большое расстояние. Заганос-паша старался все время держаться рядом с Мехмедом, который уже совсем скоро начал вставать и даже нашел в себе силы выйти к радостно приветствовавшим его янычарам.Благодаря умелым заботам, перевязкам, мазям и, конечно, своевременному вмешательству Яполло рана на бедре теперь быстро подсыхала, позволяя Мехмеду спокойно спать и видеть во сне любимого им белокурого призрака. Но однажды, проснувшись, он не поверил собственным глазам: вместо прекрасного, не оставлявшего его ни днем ни ночью возлюбленного на его постели сидело дитя, пристально разглядывающее его выразительно блестящим темным взглядом.—?Деница… —?осторожно, боясь напугать, позвал пробравшуюся к нему девочку Мехмед. —?Что ты здесь делаешь?—?Простите ее, эфенди,?— сказал Заганос-паша, который тоже был здесь, в ожидании его пробуждения греясь около жаровни. —?Она все время ходит за мной как привязанная. Словно боится, что я ее оставлю.—?Возможно, и правда боится. Потому что в самом деле успела к вам привязаться. И… я не против.Мехмед улыбнулся ребенку, вероятно, не понявшему ни слова из сказанного, но ответившему ему доверчивой детской улыбкой и с таинственным видом протянувшему что-то, зажатое в кулачке.***При подъезде к Эдирне, где, в отличие от стылых сербских земель, все утопало в сочных, пряных, багрово-красно-золотисто-оранжевых красках осени, торопившийся домой Заганос-паша и сидевшая впереди него, восторженно блестевшая глазами и сиявшая улыбкой Деница их оставили. За ними ушла к себе в казармы армия, увозя с собой тела павших, чьим достойным погребением позже следовало озаботиться командирам и Великому Визирю. Мехмед бросил им вослед прощальный взгляд, велел Юсуфу не останавливаться и ехать прямо в Перекресток Двух Лун, а сам улегся на дно полозки, чтобы в эти последние часы перед желанной встречей с Раду, Гюльшах и сыновьями как следует рассмотреть то, чем одарило его черноволосое и черноглазое сербское дитя.То было шейное украшение в виде надетого на крепкую подвязку, мастерски вырезанного и оплетенного треугольника, своей сдержанностью и лаконичностью, однако, больше подходившее мужчине и воину, нежели маленькой девочке. Хотя, без всяких сомнений, рукодельная, приученная к раннему труду Деница сделала его сама из тех остатков мягкой кожи, что ей удалось раздобыть в лагере или у того же Заганоса-паши. С которым потом, кажется, Мехмед разбирал доставленные к ним послания…—?Что это, мой Султан? —?спросил отвлекшийся от созерцания дороги Яполло, глядя, как его молодой повелитель надевает на шею странное украшение. И?— улыбается.—?Это дар, любезный мой лекарь,?— в окружившем их золоте осени Мехмед и правда снова улыбался, вспоминая единственные слова ребенка, переведенные для него тоже улыбнувшимся тогда наставником, к чьей ноге прижалась маленькая дарительница:?— ?Дар на счастье?.На счастье…На счастье!Здесь и сейчас лекарь и сам невольно улыбнулся, наблюдая за счастливым, впервые за последнее время прояснившемся лицом своего повелителя, которого ценил и уважал еще с Манисы. И который теперь, должно быть, подгонял часы в ожидании встречи с наконец-то явившимся всем им изящным, отделанным глазурованными плитками домом с необычно развернутыми к подъездной дороге ступенями. [6]—?Мой Султан! Мой Повелитель!.. Как же так?.. Вам нужно было выслать гонца…Спустившейся к ним с крыльца Великий Визирь Махмуд-паша хоть и казался слегка растерянным, но не скрывал самой искренней радости при виде Мехмеда. И тот не смог сдержаться: ответив что-то, подобающее случаю, вдруг умолк и просительно взглянул на своего советника.—?Он в саду, мой Султан. —?Махмуд-паша понимающе улыбнулся. —?Учит стрелять из лука своих воспитанников Мустафу-бея и шехзаде Баязида.***Пояснения к главе[1] Янош Хуньяди?— венгерский военный и политический деятель, воевода Трансильвании, генерал и регент Венгерского королевства (1446—1453). Его сын Матьяш Корвин (тот самый Друг Владислава Дракула) был коронован венгерским королём[2] Денеб аль-ассад (Денебола)?— после Регула вторая по яркости звезда в созвездии Льва. Согласно народному поверью, появление в небе Денеб аль-ассад считается предвестием несчастья[3] Поражение под стенами Белграда?— Балканская военная кампания Мехмеда Фатиха?— 1454–1456 гг. в военном походе была взята Сербия. Сербский деспот, с условием ежегодной выплаты дани, стал вассалом Османской империи. Одновременно с этим молодой султан Мехмед Фатих организовал экспедицию на Белград, у стен которого войска венгерского полководца Яноша Хуньяди разгромили османскую армию, чем задержали продвижение турок в Венгрии на 70 лет[4] ?Милость победивших??— думаю, что подобное утверждение уместно по отношению к Мехмеду Фатиху, в войсках которого была железная дисциплина, не позволяющая янычарам насиловать и мародерствовать. Впрочем, попавшие в войска наемники вполне себе это позволяли. Но в сербской компании башибузуков (наемников) не было[5] Деница?— имя матери прекрасного Иоанна, которому в далеком будущем суждено стать последним утешением Мехмеда Фатиха, переводится как ?Утренняя звезда?[6] Нужно напомнить, что обычно дома османской знати были отвернуты от подъездной дороги, являя чужим взорам лишь свои глухие крепкие стены без дверей и окон. Вход же по обычаю располагался во внутреннем дворе