пути к отступлению (1/1)

Парфён смог прийти в себя только после того, как князь был доставлен домой и осмотрен несколькими докторами — все они не обнаружили совершенно ничего, что могло бы угрожать его здоровью. Рогожин не помнил, как всё разрешилось; для него прошедшие несколько часов были сущим адом. Он не знал, как сумел доставить бессознательного Льва Николаевича домой — воспоминания об этом стёрлись из его головы. Последним, что врезалось в его память максимально отчётливо, стало злополучное ?бесноватый?, окружившее его и трясущегося в припадке князя со всех сторон прямо у подножия храма... О, чистейшая ярость переполняла Парфёна в тот момент! (и переполняла его теперь, когда он думал об этом); он бы поколотил без сомнения всех тех никчемных людей, которые кричали грубые нелепости вместо того, чтобы предложить помощь; он поколотил бы их непременно, если б руки его не защищали голову князя от возможных травм... У Рогожина зубы сводило от злости — да как они вообще посмели назвать человека с чистейшей душой бесноватым? Лев Николаевич всегда ближе всех людей был к Богу, а они его одержимым бесами заклеймили из-за его недуга! У него одного душа святая, а они посмели его обесчестить, очернить! Благо, князь не слышал всех этих ядовитых слов, иначе он бы точно не смог смириться с ними. Эти слова могли его уничтожить окончательно... Лев Николаевич проспал спокойно всю ночь; постприступный сон его был глубоким, целебным. Парфён ждал его пробуждения, как манны небесной — рано утром он получил одно письмо, которое, как ему казалось, могло решить все проблемы князя, могло наконец осчастливить его. Он уже сделал все необходимые распоряжения, ему оставалось дождаться одного только одобрения... ***Князь открыл глаза с тихим стоном — пробуждение для него было мучительным. Всё тело его ломило от боли, каждый вдох приносил ему страдания; в голове у него был сущий беспорядок, мешанина из непонимания, страха и боли. Ещё никогда ему не было настолько тяжко после припадка. — Лев Николаевич, бедный мой, совсем нехорошо тебе?Голос Парфёна раздавался будто из-под толщи воды; князь слышал его с трудом — в его голове словно что-то шумело, ему непросто было сконцентрироваться на словах Рогожина. Сознание частично возвращалось, и это был весьма болезненный процесс. Князю припомнился вдруг запах ладана и звуки службы: тогда ему казалось, что он прикоснулся к Богу, почти стоял на пороге самого Царства Небесного... Подобное секундное ощущение у него обыкновенно возникало перед припадком, но никогда ранее князя не заставало это ощущение непосредственно в самой церкви; эффект был чрезвычайный — он действительно ощутил тогда связь с божественным... — Что... Что было в храме? — слабо спросил он Парфёна. Каждая буква давалась князю с трудом: ему сложно было организовать фразу в своих мыслях.— Ты был нездоров. Я вытащил тебя из церкви, и тебя сразу же хватил припадок... Но ты не думай об этом сейчас, ты не волнуйся напрасно... У меня есть для тебя хорошая новость, замечательная новость... Князь, ты слышишь меня? — Да, я слушаю. Припадок. Новость. Да... — Лев Николаевич напряг всё своё внимание, — Какая новость? — Ещё в начале сентября я послал письмо Шнейдеру. Тебя охватывала грусть, я беспокоился, и вижу сейчас, что не напрасно... Так вот, сегодня я получил от него ответ, — радостно сообщал Парфён, — Он ждёт нас в Швейцарии, князь! Мы можем ехать, представляешь? Тебе поправят здоровье, ты снова будешь весел и доволен... Счастлив ли ты? На лице князя, вопреки всем ожиданиям Парфёна, не отразилось совершенно никакого выражения счастья.— Зачем Швейцария? — ошеломлённо прошептал он, — Не надо Швейцарию.— Как это? Ты в своём уме? Вернее... — Парфён сбился, сказав неосторожную фразу, — Что с тобой? Ты же грезил об осени в Швейцарии, рассказывал, как ты был там счастлив, я не понимаю... У князя на глазах заблестели слёзы: его состояние было слишком хрупким, любая мелочь могла вывести его из себя. Новость о возможной поездке представилась ему чем-то ужасным.— Не надо Швейцарию... Я не доеду, я умру по дороге... Я не хочу... — забормотал он, плача. Парфён кинулся успокаивать его: — Лев Николаевич, всё хорошо будет, — он нежно вытирал ему слёзы, — Чего ты так перепугался? Я буду с тобой, и мы совсем без проблем доберёмся туда, вот увидишь... Представь, какая там сейчас красота — свежий воздух; луга, обрамлённые золотом гор; чистое и бескрайнее небо!.. Мы приедем туда, заберёмся повыше — я почти могу видеть сейчас эти невероятные осенние пейзажи, которые откроются нам — и тяжесть падет с наших сердец, и мы освободимся, и если нам захочется прокричать что-нибудь от счастья, то мы несомненно сделаем это, и голоса наши будут эхом раздаваться по округе... А солнце там будет близко-близко, и всё такое яркое, ласковое, и много солнца будет, очень много! По вечерам оно будет стелиться на леса, и золото листвы будет гореть на закате ещё чище, ещё ярче!.. — страстно говорил Парфён, ощущая, как к его глазам подступали слёзы, — Я ведь никогда в своей жизни не был в горах, я никогда не чувствовал освобождения — у меня была одна только тяжесть, одно только бремя, один только мрак. Правильно ты сказал тогда, что я мрачный и что всё вокруг тут мрачное!.. До тебя в моей жизни было слишком мало света, а теперь появился ты, и я не дам тебе погрязнуть в этой тьме, князь! Не дам! Мы выберемся, я тебе обещаю! Падёт с наших душ бремя, нам только свобода нужна, освобождение нам нужно! Князь был восхищен необычайно чувственной речью: он совершенно отвлёкся от своей боли и от своих слёз, внимая каждому слову говорящего, представляя каждую картину, описываемую Рогожиным. — Парфён, как красиво ты всё рассказывал... про Швейцарию-то... — восторженно прошептал он; в мыслях его были всё одни пейзажи.— Князь, услышь же меня! У меня за тебя сердце болит! Тебя спасать надо, ты знаешь это сам, так позволь же мне! — молил он, — Уедем в Швейцарию, бросим всё... Только ты и я... Уедем и излечимся! Так согласен ли ты? Князь в ответ слабо дотронулся до запястья руки Парфёна и судорожно закивал головой. ***Они смогли уехать через два дня. Князь по прежнему был плох, но Рогожин посчитал, что ему будет лучше как можно скорее отправиться в путь и, соответственно, потом как можно скорее начать лечение. Лев Николаевич ему не возражал. Ему вообще было всё равно: он вёл себя, как безвольная кукла — ничего его не интересовало, ничего его не трогало. Рогожину оставалось вздыхать и молиться о том, чтобы они доехали без происшествий. Парфён старался всячески ободрить князя, но он, казалось, совсем не слушал его.В пути князь в основном всё спал — он ещё был слишком слаб после недавнего припадка. В краткие моменты бодрствования он безмолвно смотрел в окно поезда, и взгляд его не выражал никакой мысли, никакого движения жизни; казалось, что князь вообще был лишён понимания того, что он находится на пути в далёкую Швейцарию... Парфён считал минуты до прибытия.