с самого начала (1/1)

С приходом осени состояние князя начало стремительно ухудшаться. Всё началось с обыкновенной лёгкой хандры, которая так знакома каждому русскому человеку и которая так очевидно имеет свойство обостряться в осенний период. В начале сентября Лев Николаевич сделался задумчив, тосклив и в какой-то степени апатичен. Он стал впадать в болезненно-мечтательное состояние гораздо чаще, чем обычно. Князь, как и всегда, говорил о любви, о природе, о красоте и о Боге, однако все мысли его словно были омрачены непонятной грустью: всё, о чем он рассуждал, в конце концов превращалось в нечто отрицательное, негативное. Лев Николаевич растерял свою наивную оптимистичность — именно это и насторожило Парфёна в то время.На Рогожина осень действовала так же, как и другие времена года — этот беспринципный человек мог впадать в мрачное настроение независимо от внешних причин. Парфёна поначалу совсем ничего не волновало: Лев Николаевич постоянно был рядом, и жизнь налаживалась — ничего не предвещало беды. Он был счастлив проводить время с князем: вдвоём они прогуливались по желтовато-зелёным паркам Петербурга, проводили вечера за чтением, за чаем, за беседой... Парфён замечал общее тоскливое состояние князя, но тоску эту он легко мог объяснить себе тем, что Лев Николаевич был натурой впечатлительной, тонко чувствующей. Тогда, в самом начале, он ещё не волновался за князя слишком сильно — лишь стал присматриваться к нему чуть внимательней. Вскоре волноваться ему всё-таки пришлось.***Они как обычно условились встретиться в саду. Князь явился на встречу с ярко выраженным синяком на левой скуле. — Это что ещё за новости, князь? — бесцеремонно спросил Парфён вместо приветствия, протягивая свою руку к лицу князя. Его резко охватила ярость: по своей мнительности он уже успел отчетливо представить себе, как беззащитный Лев Николаевич подвергался нападению, а он, Рогожин, ничего не сделал. — Здравствуй, Парфён! — голос Мышкина звучал растерянно, — Не беспокойся, пожалуйста, насчёт моего ушиба. Это ерунда, и я даже сам не знаю, как умудрился его получить... — Как это не знаешь? — Я совершенно точно ложился в кровать без этого ушиба, а вот проснулся уже с ним, — простодушно рассказывал князь, — Я, должно быть, ударился где-то ночью, может быть даже и во сне... Со мной приключалось такое и раньше, это нестрашно. — Князь, да у тебя четверть лица посинела, а ты не знаешь, как это произошло... Здоров ли ты?.. — нахмурился Парфён, все ещё думая о чем-то плохом. Он был склонен к преувеличению; всё, что касалось князя, для него становилось чрезвычайно важным. Лев Николаевич оставил вопрос без ответа, как-то неопределённо повёл плечом и медленно зашагал по парковой дорожке в сторону канала. Рогожин шёл рядом, вглядывался в безмятежное, но невеселое лицо князя, и пытался понять, что у него на сердце. — Ты в последнее время всё какой-то мрачный, князь... — недоверчиво заметил он, следя за выражением глаз Мышкина, — В чём причина? Князь остановился у кованого забора — они подошли вплотную к каналу. В мутной воде отражалось серое небо. Упавшие листья рассекали реку яркими пятнами. — А ведь и правда, что мрачный... И всё вокруг мрачное... Петербург мрачный, я мрачный, и ты тоже мрачный... А где света нет, там и Бога нет... — пробормотал Лев Николаевич, глядя на воду, — Будет ли ещё солнце, Парфён? Как же я скучаю по солнцу, по свету!.. — он обернулся, чтобы заглянуть Парфёну в глаза; в его чертах отразилось отчаяние, которое, впрочем, быстро сменилось на прежнее равнодушно-задумчивое выражение, — Я иногда думаю, что не стоило мне приезжать сюда вовсе... Мне отчего-то кажется, что мрак этот совсем скоро меня поглотит без остатка — я растворюсь в нём и исчезну. А может это и к лучшему? Если там, во мраке, мне и место, так волен ли я противиться своей судьбе?.. Не знаю, право, отыщется ли мне место хоть где-нибудь — у меня такое чувство, что я сюда приехал только лишь для того, чтобы пропасть окончательно... Парфён был поражён неожиданным признанием — князь всё это время вынужден был справляться с тяжестью таких страшных мыслей самостоятельно, в одиночку. Ведь выдумал же он себе то, что обязательно должен сгинуть в каком-то мраке, ведь уверовал же он в это!.. — Ты сюда приехал для того, чтобы встретиться со мной; это я знаю точно. А пропасть я тебе не позволю, князь, даже и не думай! Ты впадаешь в эти свои романтические... гм... поэтические настроения, но ты, брат, увлекаешься! Будет тебе свет, будет и солнце, всё будет, я тебе обещаю!Рогожин закончил говорить, и вдруг ему в голову пришла одна идея, привлекательность которой приятно удивила его; ему показалось странным, что он не думал об этой идее ранее и что она пришла ему на ум только сейчас. — Князь? — осторожно позвал он, — Переезжай ко мне на квартиру, а? Выберешь себе понравившуюся комнату, будешь жить в комфорте и удобстве... А гостиницу свою дурную бросай! Ты там непонятно что выдумываешь, синяки себе ставишь. Я за тобой следить буду, чтоб не дрался по ночам; будешь у меня спать спокойно.— Я не дерусь, это... это другое... Я, право, даже не знаю, Парфён. Как бы я тебя не стеснил, я ведь...— У меня целый этаж пустых комнат, как ты можешь меня стеснить? — резво возразил Парфён, — Соглашайся, князь, сделай мне милость! Соглашайся, прошу тебя! Князя позабавил заискивающий тон Парфёна, он улыбнулся и ответил: — Если ты просишь, то я, конечно, буду счастлив.