Сокджин/Юнги; "Still alive" (1/1)

Вначале было слово, и слово было у Юнги, и слово было Юнги.А потом, позже, вместо былого величия у его ног стелились пустота и неизвестность.Песок под тонкой подошвой конверсов холодит ступни; он бел, словно усыпан меловой крошкой — на деле покрыт коркой обледеневшего снега, Юнги бесцельно бродит по округе, аккуратно ступает по берегу у самой кромки воды и слышит, как крошится под ногами льдистость, как скрипит под его весом песок. Вокруг сплошная серость, почти непроглядная туманная вязь, от чего складывается впечатление, что время тут замерло или вовсе перестало существовать — даже море, в солидарности, застыло штилем. Юнги ступает аккуратно по самому краю суши, с каждым шагом превозмогая желание пересечь условную черту и зайти в холодную воду, да больше оттуда не выйти. Он не знает, зачем здесь и почему все еще не мертв - оступившийся Бог, отвергнутый своим небом, не имеющий ни дома, ни теперь предназначения, а значит, и самой жизни, только лишь жалкое ее подобие — вынужденный томиться среди людей в неизвестности. К чему все это? Его закидывает в одну из самых отвратительных из существующих вселенных, в которой нет места чуду, таково его наказание. И прощения ждать неоткуда — ни одна молитва, произнесенная здесь ни вслух, ни про себя, не достигнет наглухо запертого для Юнги неба. Но многое снова обретает смысл, когда его в один из опутанных серой дымкой, и таких похожих друг на друга, дней находит Сокджин. Юнги неверяще смотрит перед собой, и ему кажется, они не виделись по меньшей мере пять сотен лет, что не удивительно, ведь последняя их встреча была так давно — целую жизнь назад. Он касается чужой руки своею, а когда убеждается, что Сокджин не фантом, а подобно ему самому весь из плоти и крови, жадно сжимает его запястье с такой силой, что на коже едва ли не расцветают потом пятна синяков. Сокджин только одаривает его спокойной мягкой улыбкой самими краешками пухлых губ и дарит ответное прикосновение — кончиками пальцев очерчивает контур острых скул. В его взгляде такая недозированная концентрация нежности и обожания, обнимающая Юнги плотным коконом, что впору бы ею задохнуться. Но Юнги, напротив, вместо приступов асфиксии дышит свободно и полной грудью. Впервые в этой жизни. И чувствует себя живым, как никогда прежде. Сокджин становится его кислородом и его смыслом; Юнги цепляется за него, как за последнее и единственное пристанище, где ему все еще рады, где ему самое место, и понимает, что больше искать ему нечего: Сокджин и есть его дом.- Темнота за окном их квартиры не то что бы зловеще — простая непримечательная ночь — сгущает свои краски, и жалкий отсвет ночника едва справляется с тем, чтобы ее рассеять. Юнги все еще испытывает перед ней, такой непроглядной, иррациональный страх: темнота неизменно ассоциируется у него с пустотой; и в безотчетном жесте поиска защиты он грудью жмется к левому боку Сокджина. Слышит и чувствует, как размеренно стучит чужое сердце, и почти успокаивается. Сокджин осторожно гладит Юнги по оголенной спине, кончиками пальцев вверх-вниз ведет по выступающим позвонкам, не удерживаясь от соблазна и иногда ощутимо давя на них, и тихо напевает для него свои лучшие колыбельные.