III глава: "Под нами черная вода..." (1/1)

Ночь накрывала город мягким плотным куполом, растворяя его в себе вместе с каменными постройками, суетливыми горожанами с их грехами и пороками, грязной мостовой, уходящей прямиком к Венскому лесу. Гробовая тишина, поселившаяся ненадолго в этих краях, неприятно резала слух, сеяла в душе легкую тревогу, создавала навязчивое ощущение того, что вся столица вымерла в один миг, погрузилась в глубины Ада. Но даже сейчас она была прекрасна и представала пред случайным наблюдателем во всем своем великолепии и блеске. Этот город поистине мог бы войти в десятку лучших мест мира, по крайней мере, Казуя с легкостью определил бы его в лидирующую пятерку.Когда они с Джином пересекли границы Пруссии и оказались на территории Австрийского Королевства, оба вздохнули с облегчением, предвкушая лучшую жизнь. Местный воздух будто был насквозь пропитан духом свободы, величием и вседозволенностью, но вместе с тем нечто чуждое, непривычное, непонятное витало здесь, всякий раз напоминая, что они лишь гости австрийской земли.Казуя смотрел в темные воды Вены и думал о грядущем, Джин молча стоял рядом на мосту, боясь нарушить хрупкую тишину и потревожить спутника. За минувшие годы Каменаши ничуть не изменился: те же угловатые плечи, тот же острый подбородок и совсем мальчишеское, еще не оформившееся тело; он выглядел лет на четырнадцать-пятнадцать, никак не старше. Только детство для него закончилось слишком быстро, Казуя его практически не знал?— ситуация, возникшая в некогда большой семьей лесничего, заставила парнишку рано повзрослеть и навсегда позабыть об играх и прочих детских забавах, а их порой так не хватало.Вода журчала, двигаясь в строго заданном направлении от истока к устью, минуя зеленые виноградники и густые леса, пшеничные поля и пустынные окраины. Ее музыка приятно действовала на уши, успокаивала, вызывала некое тепло, душевный уют и умиротворение. Казуя мог находиться здесь, подле нее, часами и размышлять о жизни, мечтать и строить планы на будущее, благо времени у них с Джином в запасе было теперь предостаточно.В первые дни своего пребывания здесь, в Вене, Казуя испытывал сильнейшее чувство тревоги, следовавшее за ним попятам, будто в Кенигсберге он случайно оставил частичку души, утопив ее в глубинах невзрачных застывших улиц. Но к новому дому мальчишка привык достаточно быстро и даже успел привязаться к австрийской столице. Когда они с Джином прибыли в этот город, Австрийское Королевство было еще обособлено, а Венгрия даже не заговаривалась о слиянии; теперь же парни смело могли броситься в путешествие по огромным территориям единой Австро-Венгрии. Удерживало их лишь нежелание вновь покидать родные стены небольшой, но весьма уютной комнаты, которую сдавала пухленькая фрау Вайсс. Женщина эта была уже в летах и имела за спиной тяжелый багаж в лице двоих детей?— Феликса и Магдалены, с которыми Казуя был очень дружен.—?Земля вращается, мир меняется, а мы будто застыли на месте и наблюдаем за происходящим со стороны,?— Джин бросил монетку, и та, сверкнув в ночи, упала в черные глубины, тут же потонув.На дне Вены их было великое множество?— гости столицы и местные жители нередко отстегивали пару серебряных, дабы загадать на будущее счастья. Оборотень не верил во всю эту чушь, выдуманную знатными дамами, но почему-то именно сегодня ему вдруг вздумалось совершить некую глупость, свойственную смертным, кои ищут отрады в мелочах. Да и Каменаши находился рядом, а в присутствии мальчишки многие неразумные и с виду примитивные вещи казались какими-то особенными, значимыми, важными, приобретали особый потаенный смысл.За последние два часа Казуя не проронил ни слова. Он молча глядел в бархатную рябь, расстелившуюся внизу, под мостом, с отражающимися в ней звездами, и думал о будущем?— оно представлялось ему таким далеким и пугающим, таким же беспросветным, как небо Кенигсберга, вечно затянутое тучами. Порой мальчишка тосковал по тому городу, но все больше радовали его мысли о том, что им с Джином удалось-таки сбежать из серой столицы Прусского Королевства.—?Тебе страшно? —?внезапный вопрос старшего товарища заставил Казую дернуться и перевести взгляд на собеседника, оторвать его наконец от волшебных, манящих к себе глубин, сокрытых от любопытных глаз толстым слоем грязной воды.—?Я боюсь упасть. Та высота, на которую мы взобрались, поднявшись над остальными людьми, оказалась мне непосильной; поначалу она лишь кружила голову, но сейчас давит так, будто желает сбросить вниз, на самое дно. Но оттуда обратного пути уже не будет, я знаю. —?Каменаши говорил истинную правду?— собственная сила страшила его, не давала забыться и проживать жизнь обычного человека.Джин коротко кивнул в знак согласия и чуть приобнял мальчишку за плечи, пытаясь таким образом защитить его хотя бы от ветра, а заодно обозначить свое присутствие. Казуя попытался улыбнуться на этот легкий, такой безобидный и теплый жест, но улыбка вышла совсем слабой, неживой, холодной, как осень в Вене.—?Если ты начнешь падать в пропасть, я либо поймаю тебя, либо ринусь следом,?— заверил его Аканиши, по-отечески растрепав и без того лохматые волосы младшего парня. —?Судьба свела нас и наградила вечностью не зря. Если старушка-смерть и вздумает явиться за нами, то мы сойдем с ней в Ад вместе?— я и ты, крепко держась за руки.***Когда Каменаши вырвался из теплых объятий сна, за окном стояло раннее утро, но неугомонные дети фрау Вайсс уже вовсю резвились на первом этаже, сотрясая весь дом. Порой они вершили настоящий хаос, разбрасывая повсюду деревянные игрушки, разбивая цветочные горшки и мучая ленивого черного кота, которого отловили на улице и притащили в дом. Но Казуя любил этих непоседливых детей, словно они были его младшими братом и сестрой; мальчишка, росший в большой семье, вновь мечтал о ней, а потому так заботился о Феликсе и Магдалене. Мужа фрау Вайсс потеряла три года назад в самом начале австро-прусской войны; он ушел на фронт практически добровольцем, а через пару месяцев его супруге прислали похоронку. По словам самой Амелии Вайсс, дети ее были как две капли воды похожи на погибшего отца?— светловолосые, голубоглазые, с легкой россыпью веснушек на курносых носах. Но чем дольше Казуя присматривался к Феликсу и Магдалене, тем больше материнских черт находил в них?— высокие острые скулы, тонкие линии губ и чересчур темные брови, не сочетающиеся с белесыми волосами. Эти дети были так похожи друг на друга, словно появились из одного яйца, даже прически носили одинаковые?— конский хвост, едва доходивший им до лопаток, всегда стягивала широкая черная лента.В отличие от Каменаши, Джин к этим детям не питал никаких теплых чувств, они казались ему такими же чужими, как сотни других мальчишек и девчонок столицы. Он научился уживаться с ними под одной крышей, затолкнув поглубже свое раздражение и временами просыпавшуюся агрессию, но полюбить их так, как Казуя, не смог бы никогда, да и не хотел даже пытаться. Оборотень верил, что здесь, в Вене, они тоже не задержатся, а продолжат свой долгий путь на восток. Какая-то неведомая сила тянула его туда, нашептывая правильные слова, соблазняя лучшими условиями и практически безграничными возможностями, она же селила в душе неприязнь к западу, обращая оборотня на восток.Вот только Казую разговоры на подобную тему сильно расстраивали?— ему слишком нравилась австро-венгерская столица, а еще он тосковал по друзьям, которых с каждым днем не хватало все больше и больше. А Вена, с ее живописными пейзажами и улыбчивыми прохожими, эффективно излечивала мальчишку от этой хандры, возрождала угасающую надежду на светлое будущее. Спорить с Аканиши Казуя жутко не любил?— такие оживленные споры нередко приводили к временному разладу. К тому же, Джин был единственным, ради кого мальчишка готов был отправиться хоть на другой конец света, преодолеть любые трудности и преграды, преподносимые проказницей-судьбой, отдалиться от людей и вести отшельнический образ жизни в какой-нибудь дряхлой лачуге посреди дикого леса, не тронутого человеком.Джина в комнате не было, хотя стрелки тяжелых деревянных часов, висевших на стене в качестве единственного украшения, не подобрались даже к отметке ?семь?; в последнее время старший оборотень поднимался еще засветло и уходил к городской площади, где зарабатывал на хлеб себе и Каменаши, занимаясь мелким воровством. Казуя подобного бы точно не одобрил, и поэтому Джин ничего не рассказывал тому о своем промысле. В последние месяцы они редко заводили долгие разговоры, коротая вечера перед горящим камином, как бывало это раньше, по приезду в Вену; теперь каждый занимался своим делом, не отвлекая при этом другого. Но Каменаши, располагавший большими часами свободного времени, тосковал по тем вечерам, сейчас ему все чаще не хватало Джина, его присутствия, участия.Мальчишка окинул спальную быстрым взглядом, и ему сделалось грустно?— волна переживаний вновь нахлынула на него, привела с собой вечную спутницу?— тревогу. Когда Аканиши долго отсутствовал, Казуя всегда суетливо бродил по комнате, заламывал руки и молился небесам, чтобы тот воротился живым. Он осознавал, что погубить оборотня не так просто, однако ничего не мог с собой поделать?— страшные мысли, точно мохнатые жирные пауки, проникали в голову, лишали покоя.—?Казу!Истошный вопль Феликса заставил Каменаши не только отвлечься от невеселых дум, а подорваться с места и стремглав спуститься по дубовой винтовой лестнице на первый этаж, откуда и доносился перепуганный голос мальчика.Ему было уже тринадцать. Дети его возраста в прошлом уже участвовали в войне, записываясь в добро-вольческие партизанские отряды, а он все игрался с деревянными лошадками и бегал за сестрой по всему дому, дергая за косички, когда та их по глупости заплетала. Феликс не любил, когда прическа сестры отличалась от его собственной; он считал, что косички носят лишь дети бедняков, чьи волосы похожи на солому, вечно немытые и пропахшие навозом. Магдалене Вайсс не подобало выглядеть как простолюдинке.—?Что произошло? —?первым делом вопросил Казуя, влетев в гостевую комнату, где еще несколько минут назад играли дети. Теперь же там оставался лишь Феликс, бледный, как мертвец, растерянный; в больших голубых глазах отчетливо читался дикий ужас.—?Феликс,?— тихонько позвал его оборотень, не добившись от мальчика ответа,?— тот безмолвной статуей застыл возле прохода, разделяющего гостиную с коридором, что вел прямиком к хозяйской спальне.Пустые глаза сына фрау Вайсс наконец обратились к Каменаши, но мальчик по-прежнему молчал.—?Где сестра? —?Казуя решил, что, возможно, Магдалена окажется чуть сговорчивее братца.—?Умерла. —?Почти шепотом произнес Феликс.—?Что? —?сердце словно пропустило удар, затем?— еще один. —?Ты что такое говоришь? Не шути так больше никогда, слышишь?Не удержавшись, оборотень схватил мальчика за грудки и легонько встряхнул; голова Феликса дернулась, совсем как у болванчика, но тот даже не попытался вырваться или позвать на помощь?— он не боялся Каменаши.—?Это не шутка,?— голос Феликса звучал тихо, Казуя едва различал слова. —?Магдалена умерла. Там, в подвале…Мальчик махнул рукой в неопределенном направлении, а Каменаши, не дожидаясь других объяснений, бросился в подвал, перепрыгивая через две ступеньки. Феликс на ватных ногах последовал за ним, украдкой вытирая слезы, выступившие на глазах, тыльной стороной ладони.Подвал считался единственной нежилой комнатой в доме, сюда фрау Вайсс не пускала ни гостей, ни своих постояльцев, и когда-то отвела под склад. Здесь содержались поломанные предметы, которые уже не применялись в обиходе, но по-прежнему представляли некую ценность, здесь же прятали швабры, ведра, инструменты для сада и все, что осталось у Амелии от мужа. После его гибели безутешная вдова перенесла в подвал все вещи Фридриха Вайсса и периодически наведывалась туда, закрываясь ото всех, включая собственных детей, погружалась в особую, понятную лишь ей одной атмосферу. Прошло три года, а со своей утратой женщина так и не смогла смириться. Постоянно чудилось ей, что супруг каким-то чудом выжил, что удалось ему бежать из того Ада, именуемого войной, спастись, что рядом он сейчас, только смущается сильно, боится приблизиться, обнять как прежде со спины и шептать на ухо всякие глупости, свойственные влюбленным. С Фридрихом Амелия всегда чувствовала себя молодой, с ним было не страшно просыпаться и встречать новый день, полный неизвестности. И она садилась в его кресло-качалку, закрывала глаза и утопала в мучительной тишине, словно желала различить в ней до боли знакомый шепот, вдохнуть вновь аромат крепкого мужского парфюма?— четкий анисовый оттенок со сладкой ноткой топленой карамели, другим герр Вайсс не пользовался после их свадьбы. И через час-другой Амелия действительно начинала ощущать его присутствие. Он никогда не говорил с ней, но слова были не нужны?— она понимала супруга и без них. Фридрих учил ее быть сильной, независимой и мудрой, иначе в этом мире женщине не выжить, и Амелия следовала его наставлениям.Внутри было почти темно, тускловатый свет излучала лишь замасленная керосиновая лампа, стоявшая на рабочем столе бывшего хозяина дома,?— в свободное время герр Вайсс любил писать незатейливые стишки для своих детей. Казуя шагнул глубже, осматриваясь, но в подвале стояло безмолвие, отчего-то казавшееся оборотню таким зловещим, обжигающе-ледяным. За спиной появилась и фигурка Феликса, который робко ухватился за чужую рубаху дрожащими пальцами, будто опасался чего-то.В подвал Каменаши спускался всего один раз, да и то случайно, по незнанию, за что тут же получил от фрау Вайсс в тот день неслабую пощечину, но с тех пор здесь все оставалось на своих местах, словно время здесь застыло навеки. Но больше всего Казуе в тот злополучный вечер запомнились огромные часы с тяжелым позолоченным маятником, выполненные едва ли не в рост взрослого человека; они давно остановились, но Амелия хранила их как память, как единственный подарок деда в год его смерти. Часы подпирали дальнюю стену, и на них хозяйка глядела, раскачиваясь в кресле Фридриха, и как бы напоминала себе, что здесь, в сокрытой от посторонних глаз комнате, времени не существовало.Сейчас же взгляд Казуи не зацепил тех часов, а не заметить их было крайне сложно?— спрятать такие габариты в полупустом подвале практически невозможно, не разобрав при этом антиквариат по крупицам. Но, сделав еще два-три шага, оборотень наткнулся на них, едва не наступив на изящный корпус, сотворенный умелым мастером из редчайшего дерева, доставленного из Юго-Западной Азии, именуемого местными племенами Кровью Дракона. Часы лежали на боку, в котором теперь зияла глубокая дыра, а резные стрелки из чистого золота вдруг сдвинулись с места, отсчитывая быстрые секунды, минуты.—?Она там, под ними,?— прошептал Феликс, не отрываясь от старшего товарища. —?Магдалену придавило корпусом, когда мы играли в прятки.И теперь Каменаши заметил маленькую ножку, обутую в лакированную черную туфельку, выглядывавшую из-под завала. Метнувшись к девочке, оборотень побледнел от ужаса, охватившего его после увиденного. Магдалена лежала на пыльном полу, облаченная в красивое изумрудно-зеленое платьице, перетянутое на талии широкой атласной лентой, совсем как фарфоровая кукла, всеми забытая, безжизненная, поломанная. Нижняя часть ее тела была погребена под тяжелым деревянным корпусом часов, которые переломили ее тонкое тельце точно посередине, и лишь левая нога чудом оказалась незатронутой.—?Она мертва… —?повторил Феликс, рассматривая плотно закрытые глаза сестры, обрамленные густыми темными ресницами.—?Нет, рано об этом говорить,?— одернул мальчика Казуя. —?Она еще дышит, правда тяжело.—?Я звал ее, но она не отвечала…—?Она не умрет, Феликс. Я обещаю.Конечно, Каменаши не мог ничего обещать юному наследнику семьи Вайсс, но он должен был успокоить мальчика, а заодно и самого себя. Он любил Магдалену как родную сестру и не хотел ее потерять, только не сейчас, не таким глупым образом.