III. Расценки на небоскрёбы (1/1)

Я думал, что здесь наверху будет по-другому: свежий воздух и пение птиц, понимаешь... но я не жалуюсь.Анекдот, бытующий среди курсантов Империи Йеша.?Кто такой Маэль Моро? Почему он должен умереть? Что это – исповедь неизлечимого больного, почувствовавшего близость безносой, последняя записка самоубийцы или предсмертная речь осуждённого на казнь? И зачем прятать подобную вещь, если хотел с её помощью что-то сказать? В этом же нет никакого смысла?, – так я рассуждал, держа в своих руках, бережно, как мать держит новорождённое дитя, выцветшие, пожелтевшие местами страницы. Они не были стары, но бумага была плоха, как всякая бумага, произведённая из обесценившихся романов и пьес прошлого мира. На обороте обнаружилась всё та же фраза – она карябалась снова и снова, исступлённо изводила чернила, срывалась на полуслове в сажный зигзаг, словно в визг, и всё начиналось по новой. Следующие несколько страниц были варварски вырваны, и выпотрошены обрывки, в порыве гнева или, быть может, отчаяния. А затем снова начинался текст, причём исписан журнал был почти полностью, я с трудом представлял себе, как человек способен написать столько мыслей за несколько часов и, откровенно говоря, начал сомневаться в их правдивости. Предложение осталось без начала, а я – без контекста, но почерк был всё тот же, разве что немного ровнее: ?…мой корабль, то был связан по рукам и ногам. До сих пор я задаюсь вопросом, как он мог знать, что я оставлю его в живых? Что это? Провидение? Жалость? Или банальная скука? Но в тот момент, когда он поднял на меня глаза, юродивые и вместе с тем необыкновенные, голубой как штилевое небо и золотой как пустынный рассвет, полные ненависти – ненависти и стыда – я не смог отдать приказ. Я ни минуты не сомневался, что человек с такими глазами будет преследовать меня до тех пор, пока один из нас не умрёт: я уничтожил не просто его корабль, я растоптал его честь, его чувство преданности и нужности Империи, и он положит свою жизнь на алтарь этой ненависти, но отомстит мне. Я уже вижу твою улыбку, Карго, мол, капитану, конечно, виднее, но на твой взгляд, видевший самые худшие стороны этой удивительной чудовищной жизни, у меня слишком ?мягкое сердце?. Может быть и так. Может быть, это простое совпадение, а я всего лишь утешаю измаранным в саже пером в нетвёрдой руке самое жалкое существо от Абермарской долины до Англейской Республики. Но я принял решение…?В чём заключалось решение этого странно изъясняющего капитана, с первых же строк завладевшего моим вниманием, я дочитать не успел – корабль дал резкий крен влево, небольшой, но для меня, землетопа, привыкшего к незыблемости пола и потолка, неожиданный. Я схватился за ближайшую стену, совершенно забыв о состоянии, в котором тут всё находилось, и поджал губы, пытаясь сдержать не слишком приличествующую мне брань. Заноза вошла прямо в разодранную ладонь. Нужно всё-таки отдать мне должное – я держался очень уверенно. Пока не бросил случайный взгляд в окно и не увидел чёрную шерстистую тварь, пялящуюся на меня. Я вздрогнул всем телом и выронил журнал, так что листы вывалились из обложки и вперемешку рассыпались по полу. Я забыл о занозе. Я ударился спиной о противоположную стену, потому что отпрыгнул так быстро, как только мог, и чудом не споткнулся о край тайника. Тварь тут же исчезла, так что я даже не успел её толком разглядеть, но это никак не способствовало улучшению моего самочувствия. Я выскочил с чердака как ошпаренный, хотя по логике вещей должен был бы спрятаться внутри, потому что она была снаружи, и оббежал – клянусь неподкупной честностью историка – я оббежал этот узенький карниз, не глядя вниз, не вспоминая даже о том, что подо мной не меньше трёх метров до мостика и примерно столько же километров до земли. Но никто так и не оценил мой лихаческий поступок – никого, ни на карнизе, ни на лестнице, и только где-то внизу Эвриал с присущими ему грубоватыми комментариями выкручивал дирижабль из бокового воздушного потока. Он и знать не знал ни о каких тварях, и не похоже, чтобы каким-либо образом участвовал в этой злой шутке. Выждав немного ничего не решающих минут, я всё-таки вернулся на проклятый чердак, потому что спуститься и сказать, что не могу выполнить элементарное задание из-за какой-то примерещившейся мне за окном тени, у меня просто не хватило духа. Первым делом я вытащил занозу, достал из кармана чистый носовой платок и туго перевязал им ладонь. Я бы перевязал и вторую, но платок никак не хотел разрываться на две аккуратные половинки, так что я плюнул и оставил всё как есть. Это была одна из тех вещей, которые я всегда носил с собой ?на всякий случай? – самое любимое моё оправдание и утешение, утверждавшее примерно следующее: ?Джесси, с тобой обязательно когда-нибудь что-нибудь произойдёт. Сегодня не произошло? Может быть, завтра. Наверное, сегодня судьба уже растратила свой запас неожиданных встреч и приятных сюрпризов. Но завтра обязательно?. Свой платок я не использовал ни разу в жизни, он был чист как первый снег и бесполезен как ржавая шестерня, но я упорно носил его с собой, даже не вынимая из кармана, ожидая этого ?всякого случая?. С тем же успехом я клал с собой в портфель маленький ножичек (как будто я мог им защититься), небольшую заначку (наверное, мечтая, чтобы меня ограбили) и огниво на шнурке (из трута – только переводы и инструкции). Была у меня такая странность, пока я ещё живал на земле, а не в небе, где я с тем же усердием теперь затыкаю за пояс гаечные ключи и рассовываю по карманам запасные заклёпки. ?На всякий случай?. Мало-помалу успокаиваясь, я собрал, как попало, выпавшие листки, вложил их обратно в кожаную обложку и сунул журнал сзади за пояс, как люди с нечистой совестью прячут револьвер. Затем приступил к уборке.Поначалу я даже не вглядывался в то, что разбираю. Нашёл какой-то полупустой мешок с заплесневелой мукой и просто скидывал в него весь хлам, который разваливался у меня в руках. Я всё ещё злился на себя за чересчур богатое воображение, которое приняло какую-то драную птицу за исчадие пустынь, и чуть не довело меня до сердечного приступа. Но постепенно, ветошь за ветошью, ящик за ящиком, за разбором старых вещей я стал незаметно для себя копаться в собственной жизни. Как человек, не добивавшийся своей мечты, не копивший на неё с каждой получки, не готовый к ней и, скорее всего, не особо-то и хотевший, в смысле, действительно хотевший улететь из Танзхэна, я начинал замечать в своей ?мечте? изъяны. Если подумать – а до этого времени подумать у меня как-то не было – я находился на старом, ненадёжном дирижабле, в компании малознакомых мне личностей, по виду которых не скажешь, что им знакомо слово ?честь?, летел в неизвестном направлении и с целью, не имеющей ко мне ровно никакого отношения. Я потерял свой саквояж, я был беден, как не бывает самый бедный нищий, в моих карманах не нашаривалось ничего, за исключением инструментов, которыми я не умел пользоваться, а сейчас я разбирал чьи-то изжелтившие панталоны и изъеденные молью шкуры. В смысле – ещё вчера у меня была работа, пускай за неё не так много платили, но я знал, как она делается, и мне никогда не приходилось лгать, чтобы получить её. У меня были знакомые и среди них те, кого бы я мог, в общем-то, назвать друзьями. У меня не было жены, не было детей, но не сказать, чтобы это мучило меня по ночам, заставляя переворачиваться с одного бока на другой и вздыхать по поводу моей не сложившейся личной жизни. Не поймите меня неправильно, небоскрёбы на горизонте всё ещё манили меня, но у меня никогда не возникало необходимости задуматься о цене этих небоскрёбов. Когда мешок был набит до отказа, я поднял его на карниз и дотащил до самой лестницы, после чего только запоздало осознал, что не смогу спуститься вместе с ним. Бросить я его тоже не мог, поэтому на время пристроил у трубы и пошёл искать не шибко измочаленную за выслугой лет верёвку. Мне не пришлось искать долго – к счастью, никто не прячет канатные бухты в заколоченные ящики – и уже с верёвкой вернулся я к своему злополучному фрахту. Мешка на месте не было.Я перепугался было, что он свалился вниз от очередного непредвиденного толчка, и опасливо заглянул за край смотровой площадки, ожидая увидеть что угодно – от оглушённого капитана и свободно гуляющего штурвала до дыры в полу, через которую пролетел тяжеленный мешок на своём пути к нижней палубе. Но, к ещё большей тревоге, не обнаружил там ни того, ни другого. То есть мешок исчез без каких-либо видимых последствий, не просвистел мимо капитана, не намотался на винты, не упал на палубу. Ничего не понимая, я вернулся обратно к родному иллюминатору и поставил одну ногу внутрь, намереваясь тот же самый манёвр проделать со второй…Как сейчас помню – у меня дёрнулся глаз. Я, в общем-то, человек уравновешенный, даже флегматичный, но эта посудина просто не хотела, чтобы я приземлился в добром здравии.Посреди чердака стоял, свесив понуро хвостик перевязанной горловины, как провинившаяся собачонка, мой таинственно исчезнувший мешок.Я не был одним из тех типов, кто немедленно начинают сомневаться в своих умственных способностях. У меня не имелось подобных проблем – ни с душевным спокойствием, ни с памятью. Я не был лунатиком. По крайней мере я никогда не обнаруживал себя ночью посреди улицы с блёклой мозаикой отсутствующих стёкол вместо воспоминаний. Мешок был там, а сейчас он тут. Несколько долгих мгновений я пребывал в оцепенелой нерешительности, балансируя в просторном иллюминаторе, и думая о том, о чём мне совсем не хотелось думать – о чёрной твари за окном. У меня было всего два объяснения происходящего: она – и представлявшееся мне традиционным издевательство экипажа над новичком. Как любой здравомыслящий человек, давным-давно разучившийся верить в небывальщину, я отказывался признавать существование потусторонних сил, даже если они хозяйничали прямо у меня под носом.– Шутка, по-моему, затянулась, вам так не кажется? – я выразил своё раздражение в вежливой форме, но отнюдь не вежливых интонациях. Я готов был броситься на остряка с обвинениями, а может быть и с прямой угрозой целостности его носа, если бы он показался. Но никто так и не вышел из тени, не похлопал меня по плечу и не сказал что-нибудь вроде: ?Приятель, ты бы видел свою рожу?.Мне ничего другого не оставалось, кроме как продолжить работу. Я взял себя в руки, руки мои взяли мешок и привязали его к верёвке, другой конец верёвки привязали к лестнице, и дело заспорилось. Я наполнял свой импровизированный подъёмник ископаемым мусором, спускался, потрошил его за борт, а воздушный поток радостно бесновался, подхватывал и рвал на куски изветшалое тряпьё, затем я лез наверх за новой порцией. В течение следующих монотонных часов я занимался тем, что честно выполнял своё задание, а ветер между тем постепенно менял направление. Я за этим не уследил, поэтому в один прекрасный момент он бессовестно дунул мне пылью прямо в лицо, так что я закашлялся и частично ослеп. Ветер же радостно свалился за борт и притаился за кормой, дожидаясь, пока я совершу ещё какую-нибудь глупость. Я как будто кормил большого, игривого и завсегда голодного зверя. Эвриал молчал, не выражая ни довольства, ни недовольства, и только изредка посматривал на меня через плечо, отрываясь от пилотирования дирижабля и изучения горизонта, но без особого интереса. Раз он достал из кармана подзорную трубу и долго высматривал что-то среди ржаво-пшеничного цвета каньонов и жухлого кустарника, надолго оставив без внимания штурвал, так что я даже засомневался, действительно ли он рулит кораблём или просто делает вид.Когда я в сотый, наверное, раз возвращался к лестнице, то с удивлением обнаружил, что верёвка как будто сделалась на пару метров короче. Но ведь этого просто не может быть, потому что пенька не имеет свойств сжиматься со временем! Поэтому я просто-напросто дёрнул посильнее, решив, что там что-то застряло – и в руках моих остался один её конец, а на лестнице – другой жалкий огрызок. Судя по многочисленным косым срезам, волокна на месте разрыва были, похоже, выклеваны… или истыканы чем-то таким же острым как птичий клюв. Это стало последней каплей. Я решил проведать имперца.– Я, кажется, свой приказ не отменял, – громко, но спокойно сообщили мне в спину, когда я стал спускаться по одной из крутобоких лестниц, что вились по обе стороны от штурвала. Это был единственный путь с капитанского мостика, так что я ожидал чего-то подобного, но пребывал в таком состоянии, что абсолютно наплевал на угрозу.– Вашим подчинённым не позволяется перерыва? – в тон капитану ответил я, не рискуя, впрочем, поворачиваться к нему спиной. Капитан помолчал, устало облокотившись на штурвал и оценивающе глядя мне в глаза своим цепким, звериным взглядом, но я подозревал, что усталость эта мнимая и при желании он оказался бы на той же ступеньке в одно мгновение и выбил бы из меня всю дурь. Но он только лишь произнёс:– Позволяется, – и чуть более раздражённо: – Пять минут.Я не стал выражать сомнения в том, как он сможет проследить за выполнением своего приказа, если у него не было при себе часов, и сбежал вниз по ступеням. С лестницы я свернул сразу в ют, небольшое и, наверное, единственное более-менее закрытое помещение на корабле. Внутри было жарко, несмотря на практически отсутствующую заднюю стенку, которая походила скорее на радиальное ограждение вокруг главного винта, и открытую настежь дверь. Знойный воздух окутал меня с ног до головы, как будто я с разбегу прыгнул в котёл с горячим паром. ?Котёл? пахнул на меня соляркой, машинным маслом и раскалённым металлом. По левую сторону от входа находилась печь, а по правую я впервые увидел дизельный двигатель, эту огромную продолговатую конструкцию из переплетения труб, поршней, цилиндров и чёрт знает чего ещё.Бросив один-единственный взгляд на имперца, я понял, что ему было совершенно не до меня, и моя блестящая теория заговора пошла крахом. Я совершенно случайно стал свидетелем из ряда вон выходящей картины, которую не видел больше ни до, ни после этого случая, и которая поразила и пристыдила меня, сражавшегося с каким-то чердаком, пылью и прогнившими досками. Имперец сражался с машиной.Они стояли лицом к лицу, и все её тахометры, манометры и термометры казались глазами, белёсыми и влажно поблёскивающими на тонких ножках, выпирающих из тела большого механического чудовища. Мужчина, надвинув на нос защитные очки и надев длинные кожаные перчатки, крутил вентили, капал из маслёнки на еле-еле проворачивающиеся детали, стравлял давление тут, повышал там, доливал смазочного масла в поддон, задвигал его обратно носком ботинка, при этом скользил взглядом по стрелкам приборов, но всё чаще прислушивался. Машина тарахтела, шипела и взрыкивала, перетряхивала трубами и всячески вырывалась, не желая подчиняться. Судя по состоянию поля боя, последний шёл не прекращаясь с самого утра. Несколько старых труб имели следы свежей спайки, между двух погнувшихся оболочек цилиндров был вставлен гаечный ключ, зафиксированный ровным слоем проволоки, а поверх одного из приборов висело чёрно-бурое от машинного масла полотенце. Однако, несмотря на всю мощь, исходящую от двигателя, несмотря на его угрожающий рык и змеиные попытки опрыскать имперца машинными жидкостями, тот продолжал работу. Со щепетильностью, точностью и даже некоторым изяществом он заставлял все части огромного механизма звучать в унисон, и машина отступала и уступала, а затем, как дикая кошка, переставала шипеть и начинала урчать, позволяя покорившему её человеку завинтить очередную гайку.– Ты забыл моё имя, – я не сразу воспринял его слова, потому что они сливались и никак не контрастировали с шумом, царившим в помещении. – Или потерял голову от любви ко мне.– Что, прости? – мне показалось, я неверно расслышал, что было бы неудивительно.– Ты стоишь в дверях пять сотен оборотов винта.Я непроизвольно взглянул в проём на золотистую размытость, в которую сливались для меня быстротелые лопасти пропеллера. Как он?.. – Музыкант, – имперец уже снял одну перчатку, так ловко и быстро, что я даже не заметил, и протянул мне руку, удивительно мягкую для человека его профессии, с длинными, ухоженными пальцами. – Если ты не будешь приближаться к двигателю, мы поладим.Я недоумевающе нахмурился, не вполне понимая, что же тогда делать инженеру, если не поддерживать работу двигателя, но быстро спохватился и с вежливой улыбкой пожал предложенную ладонь. ?Мне же легче?, – справедливо рассудил я. Тем временем ожил металлический раструб на стене, напоминающий увеличенное в объёме ухо, и заговорил гулким эхом Эвриала о том, что необходимо ?ложиться? в каньон. Что бы это ни значило. Имперец отпустил мою руку и, ни словом не подтверждая, что принял приказ, надавил и пригнул к низу несколько длинных рычагов с набалдашниками, расположенных в ряд около топки. У меня не было ни малейшего понятия о том, что можно переключать в обычной, на первый взгляд, печи с дверцей, но металлическая масса под обшивкой неожиданно задвигалась, защёлкали, заскрежетали друг о дружку шестерёнки, где-то недалеко открылись клапаны теплоотводных труб – и воздух в шаре начал медленно остывать.Тогда я ещё, естественно, не знал ни про теплоотводные трубы, ни про клапаны, ни про то, что дирижабль начал снижение – но последнее уловил сразу же, как только вернулся на палубу. Дирижабль действительно ?лёг? в каньон. Ни одно другое известное мне слово не смогло бы описать происходящее. Наш корабль не был огромен в привычном понимании этого слова – но он был массивен. Если брать высоту от верхнего заднего паруса-плавника, слегка выпирающего своим гребнем на шаром, до самого нижнего переднего паруса-плавника, то дирижибаль занял собой как минимум две трети каньона. Дно его опустилось почти до самой земли, а бронированные бока то и дело проходили так близко от отвесных красновато-рыжих стен, что возникало непреодолимое желание протянуть руку и погладить нагретый на солнце камень. Эвриал окрикнул меня и, не дожидаясь пока я отвечу, бросил мне в руки увесистый цилиндрик бронзового отлива – сложенную подзорную трубу – и велел высматривать хибару их стрелка. Так я был повышен из полотёров до вперёдсмотрящего. Я, разумеется, не возражал, особенно памятуя обо всех странностях ?чердака?…Если вы никогда не поднимались на дирижабль и не смотрели вниз, сквозь решётчатый настил или перегнувшись через борт, на проплывающую или проносящуюся под вами землю, то вы не можете сказать: ?Я знаю свой родной край?. Нет такого дома в мире, нет такого холма или утёса, которые позволили бы вам заявлять подобное. Когда я ходил по земле, я видел одни окна, и двери, и булыжники у меня под ногами, и лица, и даже выбираясь за город с друзьями, я видел кусты, и те же лица, и те же булыжники. Но теперь, стоя на обитом металлом носу корабля и вглядываясь вдаль, ловя на линзу меж каменных останцев – толстых ?срезанных? столпов и остроконечных оранжевых шпилей худу – очертания настороженно укрывающейся от меня земли, я словно бы смотрел на другой мир. Вернее, мир остался прежним, но теперь я видел его с высоты птичьего полёта, и даже выше птичьего полёта: я видел не булыжники, а дороги, уходящие вдаль, я видел не кусты, а серо-зелёное покрывало, укрывающее неровности скал, я видел не дома, а горы, снежно-сизые горы, которые, казалось, мы можем достичь ещё до заката. Мне с трудом верилось, что это по-прежнему окрестности Танзхэна. Я не узнавал этих мест. Через мой стол прошло столько карт, но ни одна даже приблизительно не могла показать мне то, что дал один-единственный безрассудный полёт. В конце концов, все эти чужеземные названия и разноцветные линии, если ты никогда не имел возможности сравнить их с оригиналом, остаются всего лишь безликими названиями и линиями. Ты не можешь сказать: ?Вот эти горы слева по курсу – это вот это белое пятно, похожее на половинку подтаявшей снежинки?, – и никогда не поймёшь, почему белое пятно, которое на деле является громаднейшей горной грядой грязного рыже-бурого цвета, лишь чуточку присыпанной сверху снегом, как пудрой, называется Ржавым Пределом. Но я позволил себе отвлечься.В ориентиры мне дали ?одинокую, спрятанную на виду развалюху? и ?что-нибудь убедительное по периметру?. Я не нашёл ничего убедительнее десятка собачьих черепов, насаженных на пики через глазницы и дыры на месте носовых хрящей. Когда мы снизились и зависли в полусотне метров, я разглядел, что на некоторых из них ещё сохранились остатки мяса, слишком мелкие, чтобы грифы смогли соскоблить их с костей. Честно? Я бы вполне обошёлся без этого знания.Несмотря на мои дурные предчувствия, которых капитан не мог знать, и весомые возражения, о которых он был прекрасно осведомлён, мне пришлось ступить на пыльную землю вслед за ним. Спорить с Эвриалом было не только бесполезно, но и чревато. Музыкант остался поддерживать жизнь в машине, чтобы мы не сели на днище, хотя его вежливая полуулыбка свидетельствовала скорее о том, что он более чем рад остаться на корабле и в случае неудачи не против скинуться на похороны своему другу. Насчёт его планов относительно моего бездыханного тела я не был так уверен. Мне было совершенно невдомёк, как этому человеку удаётся вести себя одновременно так уважительно и так цинично.Хибара стрелка была сколочена из имеющегося в избытке окрестного мусора: обломков нефтяной вышки, выполнявших функцию свай, подпёртых несколькими крупными камнями, содранных со старой бронетехники ржавых листов вместо кровли и стен, и животных шкур на месте оконных проёмов и двери. Тем не менее даже городской человек, как я, ничего не смыслящий в отшельнической жизни, не мог не отметить степень защищённости этой, на первый взгляд, ?убогой лачужки?. Цвет ржавчины практически сливался с цветом каньона, а одна из стен упиралась прямо в скалу, так что подойти к дому можно было только по открытой местности, утыканной весьма ?убедительными? украшениями. Между ними и на них, на крыше лачуги и на водостоке для сбора дождевой воды, как естественный элемент пейзажа, совершенно не смущаясь нашего приближения, сидело около дюжины грифов. Крупные бурые, с пушком на головах, как будто обстриженные пьяным брадобреем, скучились в несколько групп, нахохлились и только периодически двигали головами, так чтобы их самих не приняли случайно за мёртвых. Несколько стервятников помельче, похожие на измочаленных кур, проявляли большее нетерпение – по ним я и определил источник всеобщего интереса.К одному из кольев был привязан человек. Я не увидел его с воздуха, потому что собравшиеся вокруг него птицы закрыли мне обзор. Но теперь, остановившись в нескольких метрах от мрачного частокола, я, наконец, разглядел кожаную куртку с нашивками и длинный, свисающий в пыль шарф. Лётчик сидел на красноватой земле, не двигаясь, руки его были заведены за спину, голова бессильно свешивалась на грудь, и трудно было с одного взгляда сказать, жив он ещё или уже нет. Когда об имперских солдатах говорят, что они, не думая ни секунды, спустят курок, это такая большая общенациональная ложь. Можно не думать о последствиях, не выяснять причины, не расставлять приоритеты… но все мы задумываемся, пусть даже это только одна секунда, сможем ли мы после этого спокойно спать. Большинство отвечает ?да? – и это уже ближе к правде. Для меня секунды было более чем достаточно.Я окликнул капитана и сам, не дожидаясь того, бросил своё сопротивляющееся, враз поумневшее тело вперёд. Предположительно, моё ленивое и бренное тело всегда было умнее меня – в виду как раз своей лени и бренности оно не хотело бежать вперёд, как не хотело подниматься по канату или вставать сегодня с утра. И именно оно, безо всякой связи с рациональным, резко вильнуло в сторону.Пуля просвистела низко передо мной и ушла в песок.– Совсем сдурела, по моим стрелять?! – услышал я как будто где-то в отдалении разгневанный окрик Эвриала. Несколько птиц поднялись в воздух, оглушительно хлопая крыльями, остальные просто отпрыгнули от нас подальше с резкими, похожими на раздирающее карканье криками.– А почему твои шляются по моей земле?! – другой голос, низкий, обвиняющий. Я насилу поднял глаза от ямки, образовавшейся вкруг крошечного свинцового шарика, едва не раздробившего мою коленную чашечку, и попытался сосредоточить взгляд на стрелке. Смуглая кожа. Дикарский узор из красных вертикальных и наклонных, ?тигриных?, полос. Разные сапоги, один короче другого, обкорнанные до неприличия штаны, полоска ткани, в несколько слоёв перебинтовывающая маленькую грудь, поверх которой нацеплено что-то вроде кожаного корсета. Кожаные же наручи и поясная сумка. Наплечник на левой стороне – выскобленная добела верхняя половинка койотского черепа. Кинжальная перевязь на бедре. Начёс ?петушиного гребня? выкрашенных охрой, длинных, медно-рыжих волос. И – охотничья винтовка наперевес. Они с Эвриалом спорили, а до моего полуобморочного сознания никак не могло дойти, почему эта женщина держит в руках винтовку.Меня потряхивало, как будто я стоял на промозглом ветру. Одна часть Джесси Финкеля находилась в блаженной прострации оттого, что опасность его тщедушному телу уже миновала, вторая всё ещё билась в конвульсиях, пытаясь заставить меня бежать. Поэтому, когда стрелок сделала шаг в мою сторону, я попятился и чуть не наступил на ближайшего грифа. В возмущённом клёкоте мне послышалось разгромное обвинение.– Ты там как, живой? Петляешь как сайгак – хрен попадёшь. Ты ведь из городских, нешуганных, верно? Ну, дольше проживёшь, значит.Я ответил на рукопожатие, стараясь, чтобы она не заметила, как дрожит моя рука. Она всё равно заметила, но только шире заулыбалась и предложила мне бражку в жестяной фляге. Я не отказался. Брага была тёплой и невкусной, а её улыбка – простосердечной и самодовольной.– Что он сделал? – я кивком головы указал на пилота, утирая обшлагом куртки подбородок. – Пытался украсть мою воду, – коротко ответила отшельница и вернулась к неоконченному разговору с капитаном. Её звали Тайша, и она выживала тем, что сбивала пролетающие мимо каньона бипланы и монопланы. Однажды она подстрелила Эвриала, когда он ещё служил в имперских войсках, а затем выходила его по причине, неизвестной ему до сих пор. Человек, которого я пытался спасти, был сбит ею трое суток назад и наверняка был уже мёртвее всех мёртвых.Когда я проходил мимо, он шевельнулся.Я сделал вид, что мне показалось.