1. (1/1)

За несколько месяцев до описываемых событийЗавтрак у Харкеров как всегда проходил в милой сердцу атмосфере спокойного семейного уюта. Джонатан, ни на кого не глядя, вяло ковырял ложкой свою порцию овсянки. У него давненько уже не было аппетита. На вошедшего камердинера Джонатан едва обратил внимание, а на его ?с добрым утром, мистер и миссис Харкер? буркнул что-то невразумительное и продолжил изыскательские работы в тарелке каши.- Доброе утро, Парсон. Не обращайте внимания, у мистера Харкера сегодня ночью случился очередной приступ холецистита, - в отличие от супруга, Вильгельмина Харкер была полна энергии и позитива. И с аппетитом у нее было все нормально. – Дорогой, зачем ты так с прислугой? – зашипела она на мужа, едва камердинер покинул столовую.Джонатан ничего не ответил, только мрачно взглянул на жену, не понимая и не одобряя ее утреннего оптимизма. Мина продолжала чирикать не хуже парочки канареек, что радовались бледным лучам зимнего солнца в клетке на подоконнике.- Зайка моя, у меня для тебя есть отличная новость! – сообщила она мужу.От ?зайки? Джонатана перекосило и, чтобы не сорваться на супругу, тем самым усугубив приснопамятную семейную атмосферу, он поспешно сунул в рот ложку холодной уже овсянки.- Итак, дарлинг, у нас будет бэби! – Мина сделала праздничное лицо, явно ожидая взрыва положительных эмоций. Джонатана перекосило ещё сильнее, он подавился кашей и закашлялся. – Что с тобой, милый? – нежная супруга подскочила к мистеру Харкеру и изо всех сил съездила ему между лопаток, чтобы побыстрее привести в нормальное состояние. – Разве ты не рад?- Все в порядке, только овсянка недосолена. Конечно, рад. Поздравляю, дорогая! Извини, я на минуточку, только приведу в порядок свою одежду, - воспользовавшись размазанной по пиджаку кашей, Джонатан поспешил покинуть столовую, чтобы собрать в кучку разрозненные мысли и эмоции.Под предлогом смены заляпанного овсянкой пиджака, Джонатан оказался в спальне. С мрачным выражением лица он выпил несколько стаканов воды из стоящего на прикроватном столике графина. Произведя на пальцах какие-то расчеты, Харкер помрачнел больше прежнего, выпил еще стакан воды и принялся курсировать из угла в угол невеликой комнаты, пересекая ее за несколько шагов. Вдруг какая-то догадка осенила молодого человека, он вытащил из-под кровати громоздкий арифмометр и попытался проверить свои вычисления с помощью этого замечательного достижения прогресса. Видимо, результат оказались весьма и весьма неутешительным: Джонатан совершенно опечалился, с неприязнью покосился на опустевший графин и подошел к зеркалу.Перед зеркалом он долго кривлялся, пытаясь поймать восхищенно-радостное и чуть глуповатое выражение лица, приличествующие торжеству момента. Но максимум, что ему удалось – это заискивающе-страдальческая гримаса, больше подходящая для приема у дантиста, чем для поздравления супруги с беременностью. Решив, что за неимением лучшего сойдет и такая, и, позабыв переодеть пиджак, Джонатан, наконец, поплелся в столовую, к жене. По дороге он нарвал герани с подвернувшегося по случаю подоконника.Мина и правда все еще была в столовой и что-то кушала, наглядно демонстрируя, что теперь она ?ест за двоих?. Сияя овсянкой на лацкане и неестественной улыбкой, Джонатан одарил жену импровизированным букетом. Расчувствовавшаяся и умиленная миссис Харкер принялась чихать от специфического запаха оригинального мужниного подарка. Прочихавшись, Мина сложила губки для поцелуя, но Джонатан, ловко извернувшись, расцеловал жену троекратно, согласно старинной румынской традиции, и поспешил покинуть столовую. Мина, недоуменно пожав плечами, продолжила завтрак.Дневник Джонатана Харкера7 февраляСегодня утром Вильгельмина сообщила мне новость, которая невероятно потрясла меня. Она беременна. Признаться, я растерялся сначала, ведь мы уже несколько месяцев не делим с ней супружеское ложе. Собственно после тех памятных и ужасных событий мне тяжело даже смотреть на жену. А при мысли о том, чтобы прикоснуться к ней, меня бросает в дрожь. Сразу предстают перед глазами сцены, в которых моя жена обнимает и целует это чудовище – Дракулу. Эти воспоминания вызывают во мне отвращение к супруге.Значит, этот ребенок был зачат еще до нашей поездки в Трансильванию, где мы, наконец, покончили с вампиром. Я задаю себе вопрос, как все произошедшее сказалось на ребенке? В том, что последствия могут быть самыми пагубными, у меня нет сомнений. Да и будущее малыша мне представляется весьма мрачным, ведь его семья не является таковой в общепринятом смысле слова. Я стараюсь всячески избегать жены, от развода меня удерживает лишь элементарная человеческая порядочность, да клятва, что я дал Мине перед алтарем.К счастью, наследство мистера Гаукинса позволило мне приобрести достаточно большой дом, где мы оба можем проводить время так, как нам будет угодно, имея возможность ни разу не встретиться в течение дня. А еще я стараюсь как можно дольше задерживаться в конторе, чтобы не видеть жены. Не думаю, что когда-нибудь ситуация изменится к лучшему.Мина же совершенно счастлива своей беременностью и считает, что я так же счастлив. Стараюсь скрывать свое мрачное настроение, но это у меня плохо получается.ПозжеЯ переспросил жену о сроке родов. Мина ответила мне – в начале июля. Произведя несложный обратный подсчет, я ужаснулся. Получается, что ребенок зачат в то время, когда Дракула находился в Лондоне. Не только я видел, все наши друзья были свидетелями тому, что между моей женой и вампиром имелась любовная связь. Мне пришла в голову мысль – что если это ребенок графа? Может ли носферату оставить таким образом потомство?Тем более что он некоторым образом пытался изменить сущность моей жены, сделать ее себеподобной тварью, вампиром. И его усилия увенчались определенным успехом, опять же не без содействия самой Мины. Кто знает, полностью ли очистилась она после его смерти? Возможно, это часть их коварного и чудовищного замысла – произвести на свет потомство вампира? Кто знает…Я мог бы обратиться с моими вопросами к профессору ванн Хельсингу, но он слишком явно симпатизирует Вильгельмине – боюсь, что не получу от него достоверных ответов. Придется во всем разобраться самому. И еще – я должен быть очень осторожен, чтобы никто – и в первую очередь Вильгельмина – не догадались о моих подозрениях.