Глава 2 (1/1)

Срочных дел сегодня больше не предвиделось, и можно было еще немного отвлечься. Сев в машину и дождавшись, пока охранник закроет дверцу и сам сядет на переднее сиденье, Лафонтен приказал:— На кладбище.Инструкций водителю не требовалось.Дорога снова показалась слишком короткой. На кладбище было очень тихо и безлюдно, что к лучшему. Телохранители (неважно, кого именно из них он брал с собой) только головами качали, слыша приказ ждать на автостоянке, хотя и не спорили. Вот на кой, спрашивается, нужен телохранитель, если его можно просто оставлять в машине?Но приказы Верховного Координатора не обсуждают, даже те, которые кажутся странными. Он и сам не смог бы сказать, почему так уверен, что здесь охрана ему не нужна. Но уверенность эта не обманула его ни разу.К последнему в ряду схожих надгробий из темного мрамора он подошел один. Долго стоял молча, глядя на имя и цифры на камне...* * *...Четыре года он проработал с Верчезе в качестве аналитика. Конечно, случалось всякое; порой, чтобы разобраться в обстоятельствах какого-нибудь происшествия, приходилось и выезжать на место событий. Но особых дел — таких, где итогом разбирательства становилась ликвидация агента — Верчезе ему не поручал. И никак не давал понять, оберегает его намеренно от нежелательных потрясений или просто считает, что еще не время.А потом время пришло.Папку с личным делом полевого агента Хосе Веласко Верчезе принес ему сам. Повздыхал, в бездумной привычке побарабанил пальцами по столу, ожидая. Когда Лафонтен перелистал бумаги, сказал:— Дело скверное, Антуан. Не знаю, что там случилось, но эта Лаура... Даже среди Бессмертных такие стервы встречаются не на каждом шагу. И она уже поняла, какой источник информации нашла в лице этого остолопа. Времени терять нельзя... Из молодняка я никого на такое дело посылать не хочу, а из старших агентов свободных сейчас нет. Пойдешь?— Пойду, — спокойно отозвался Лафонтен.— Я ожидал, что ты откажешься.— Но ведь кому-то надо...Он справился и с особым делом. После разведшколы и военного шпионажа это было детской задачей. Только сейчас не шла война. И потому, подняв оружие на человека, которого не считал своим врагом, Лафонтен впервые почувствовал себя палачом.* * *...Он возвращался в Париж из Мадрида под впечатлением от своего боевого крещения. Снова и снова всплывал давний, но накрепко въевшийся в память разговор с женой. Нет, Амели ошибалась, полагая, что он не понимает, о чем она говорит. Он понимал... Но нужно было пережить и прочувствовать вот это, чтобы понять, насколько она была права. Он и сейчас ни о чем не жалел и не сомневался в сделанном выборе. Но не ожидал, что будет так больно.А был и еще разговор, не столь давний и не с Амели. И явственным эхом звучали слова, тоже понятные и правдивые.— Не делай глупых ошибок, о которых придется ох как пожалеть! Не пытайся судить человека, — говорил ему Верчезе накануне отъезда. — Это под силу разве что Господу Богу. Для смертного же занятие пустое и жестокое. Оценивай ситуацию. Ты не наказываешь, ты защищаешь тех, кто в опасности из-за выходок этого сопляка... Речь не о справедливости, речь о выживании.— Я понимаю, — с досадой отзывался он. — Марко, к чему повторяться? Я все это очень хорошо знаю.— Нет, не знаешь! — неожиданно перебил его Верчезе. — Потому что тогда была война, а сейчас войны нет. Разницу тебе только предстоит понять. Так что помни мои слова...Он помнил. И не позволил себе ни одной оплошности. Терпеливо разыскал и опросил всех, кто имел отношение к делу, составил себе ясную картину происшествия, так и не потревожив незадачливого влюбленного. Распорядился взять под тщательное наблюдение дом, который этот влюбленный делил с подружкой-Бессмертной. Проследил, чтобы все бумаги, с которыми работал Веласко, были заранее изъяты. И только потом ждал в доме, когда вернутся хозяева.Ее пришлось уложить первым выстрелом — чтобы не мешала. А потом и этого незадачливого... Спустя почти сутки, он все еще был там, в тех долгих секундах. Ему даже глаза закрывать было не нужно, чтобы вспомнить лицо и взгляд мальчишки, когда тот понял, что сейчас произойдет. Лишним было это понимание. Смерть не пугает, когда приходит внезапно. Но дрогнула, все-таки дрогнула рука, мгновение промедлив с выстрелом.Все закономерно и заслужено, но легче от этого почему-то не становилось. Верчезе снова оказался прав. Войны не было...* * *Прямо из аэропорта он отправился в штаб-квартиру Ордена. Через час уже в кабинете Верчезе стоял у приоткрытого окна, курил сигарету и смотрел на двор, ожидая, пока шеф закончит читать рапорт.— Переживаешь?Лафонтен оглянулся.Верчезе, отложив рапорт, внимательно смотрел на него — непонятно, то ли сочувственно, то ли просто изучающе.— Правильно переживаешь, — кивнул Верчезе, выбираясь из-за стола и подходя ближе. — Твои амбиции уведут тебя очень далеко. Жажда власти и всеобщего поклонения у тебя в крови.— Она у многих в крови. Какая тут связь с моими переживаниями?— Такая, что, в отличие от многих, ты знаешь цену тому, что делаешь. Вопрос в том, готов ли ты платить такую цену.— Я уже ее заплатил, — тихо отозвался он.— Нет, — хмыкнул Верчезе. — Это только первый взнос. А платить ты будешь всю жизнь. Если, конечно, уже не надумал отступиться, плюнуть на все и жить как все... Вижу, что не надумал. Ладно, на сей раз достаточно. Можешь отдыхать, ближайшие две недели.Это не было прямой похвалой, но Лафонтен успел изучить своего шефа достаточно, чтобы понять — тот доволен и работой, и реакцией своего сотрудника на первое особое задание. Это было хорошо. Но предстояло возвращение домой...Он был готов к расспросам, трудным признаниям, может быть, к слезам и упрекам жены. Но, против ожидания, Амели ничего ему не сказала и ни о чем не спросила, хотя всегда живо интересовалась его работой.Одного ее взгляда оказалось достаточно, чтобы понять — она знает. Знает, что произошло именно то, чего она боялась и от чего остерегала честолюбивого супруга.Этим взглядом все и закончилось. Не было ни молчаливых обид, ни новых мрачных остережений. И в их отношениях не изменилось ничего.А поздней осенью того же года на кладбище в ряду темных надгробий с вензелем ?Л? добавилось еще одно. Внезапная тяжелая болезнь за какой-то месяц высушила Амели, превратив ее в бледную тень самой себя, — и в конце концов, высосала жизнь. Медицинское заключение исчерпывающе установило причины болезни в генетической предрасположенности. Но в личном разговоре с Лафонтеном их семейный врач, заметно нервничая, разводил руками — этой болезни можно сопротивляться годами, было бы желание и нужные лекарства. Диагноз поставили точно и вовремя, недостатка в средствах у Амели не было. Так чего же тогда не хватило? Спокойный, устроенный быт, любящий муж, сын — жизнь, о какой многие могут лишь мечтать. Так что же мешало за эту жизнь держаться? Нет, он, врач, не понимает…Лафонтен тогда промолчал, не желая даже мысленно облекать в слова то, что холодной тенью лежало на сердце. И тем более не желая искать виноватых, кроме себя самого.Ему в то время только исполнилось тридцать четыре года. И даже во время похорон жены он знал, что далеко не все обращенные на него взгляды полны только сочувствия. Было и любопытство иного рода… Он замечал и думал об этом механически, просто потому, что больше думать было не о чем. Вечером после похорон он заперся в кабинете, задернул шторы и отключил телефон. Ни воспоминаний, ни слез, только серая стылая пустота. Он просто сидел за столом, глядя в эту пустоту. Часы отмеряли четверти мелодичным перезвоном, но ничего не менялось. Тишина, пустота, нетронутый стакан с коньяком и незажженная сигарета.Фотография в резной рамке — белокурая женщина и темноглазый темноволосый мальчик.Пистолет, брошенный на ворох нераспечатанных писем.Легко было уйти за ней, туда, где не будет ничего — ни пустоты, ни холода.Десять лет назад он ушел бы, не задумываясь. Но слишком многое успело измениться за прошедшие годы. Нет, страха перед смертью он по-прежнему не испытывал... Просто теперь у него была жизнь. Сын, которому всего восемь лет и который иначе останется совсем один. Дело, с которым связывает больше, чем формальная присяга.Ночь миновала, а обойма в пистолете осталась полной.Больная совесть — плохой советчик тому, кто должен оставаться сильным. Значит, ей лучше умолкнуть...* * *...Он так и не привел в их дом другую женщину. Даже любовниц никогда не приглашал к себе.А ведь тогда, почти сорок лет назад, никто не сомневался, что его одиночество не продлится долго. Он был богат, красив, прекрасно образован, от него ждали блестящей карьеры — неудивительно, что раннее вдовство сделало его объектом внимания многих светских красавиц. И напрасно. Лафонтен не стремился прослыть монахом и в удовольствиях себе обычно не отказывал. Каждый раз, когда его видели в обществе очередной прекрасной дамы, светская хроника замирала в радостном предвкушении... Но — была причиной тому любовь, или затаенное чувство вины, или что-то еще — ни одна из его пассий так и не стала мадам Лафонтен. И мало-помалу слухи и разговоры стали затихать.Теперь же и вспоминать не о чем. Очень скоро могила Амели перестанет быть последней в ряду. А ведь в его семье мужчины доживали и до девяноста лет!Не распускайся, мысленно одернул он себя. Жизнь не повернешь назад. Что-то могло сложиться иначе, но не сложилось. А теперь поздно жалеть о несбывшемся. Нужно успеть закончить самое важное. Хотя бы самое важное.Он зябко поежился в ответ на внезапный порыв холодного ветра и глянул на часы. Еще раз, прощаясь, задержал взгляд на камне с именем Амели де Лафонтен, потом повернулся и пошел назад, к ожидавшей его машине.* * *В приемной было тихо и неожиданно пусто. Он переступил порог и остановился, почуяв неладное. За столом секретаря никого, дверь в кабинет неплотно прикрыта...Кто посмел?Не снимая пальто, он расстегнул пиджак и достал из-за пояса пистолет. Неслышно ступая, пересек приемную, остановился у двери в кабинет и прислушался. Тишина.Подняв пистолет, он взялся за ручку — и рывком распахнул дверь.Дана шарахнулась от стола и, при виде направленного на нее оружия, защитно вскинула руки.— Это вы? — произнес Лафонтен удивленно, окинул кабинет быстрым взглядом и переступил порог. — От вас я такого не ждал! Сколько вам заплатили?— Нет, — пробормотала она. — Пожалуйста, поверьте... Я ничего плохого не хотела!— Это вы будете объяснять не мне, — холодно ответил Лафонтен, подходя к столу и протягивая руку к кнопке вызова охраны.Дана всхлипнула и проговорила:— Скажите, в чем мне признаться, чтобы никто не доискивался правды.Его рука застыла над кнопкой. Быстрый взгляд вниз — приоткрыт верхний ящик.Лафонтен снова посмотрел на прижавшуюся к стене девушку.— Вы что же, угрожаете мне?Слезы наполнили ее глаза:— Я?.. Вам?.. Месье Антуан, да что вы такое говорите! В чем вы меня подозреваете?Он пару мгновений смотрел на нее, чувствуя, как уходит вскипевший было гнев, потом вздохнул и покачал головой. Поставил пистолет на предохранитель и бросил в тот же верхний ящик стола. Тяжело опустился в кресло.— Какого черта вам понадобилось в моем кабинете?Она помотала головой, быстро и часто дыша.— Вы понимаете, что случилось бы, застань вас не я, а, к примеру, Молери? Знаете, сколько времени ему нужно, чтобы развязать вам язык? И никакие фальшивые признания вам бы не помогли, можете мне поверить.— Да, — снова всхлипнула она. — Но я в самом деле не хотела ничего дурного... Я просто беспокоилась... за вас. А вы же ничего не рассказывали... Ну и вот...— За меня? Что, был повод для беспокойства?— Я ведь видела вас не только на совещаниях и парадных приемах. Пожалуйста, если я чем-то могу помочь...— Чем? — горько усмехнулся он. — Поделитесь своей молодостью? Боюсь, ничего другого мне сейчас не нужно.Она вытерла слезы, успокаиваясь:— Ну, мало ли... я все-таки медик, хотя и не врач.Он, вдруг припомнив записи в ее личном деле, поднял на нее взгляд:— Да, верно... Знаете, может, вы мне и поможете. Поговорим после работы. Только очень вас прошу — без глупостей. Договорились?Она улыбнулась виновато и кивнула.