А белые ночи все играли с моим разумом. Плескали по стенам клубничным кефиром и заливали небо подсиненным молоком. Воздух наконец стал прохладно-осязаемым и вязким. Им таким невозможно было надышаться. Он давал слишком много, он заправлял голову ягодно-алмазными месторождениями и валился под ноги без чувств. Умоляя об одном. Чтобы его любили.