Война, ну да. Он многое мог бы рассказать о войне теперь, когда стал святым для Евгения. Он показывал медали его сыну, Костику, и соседским мальчишкам, но наблюдал их восторг с недоумением, не понимал, почему они радуются. А возможно, попросту не понимал себя, да и всё вокруг, не мог привыкнуть и не мог очнуться. Застрял навечно в сорок первом — или скорее в сорок втором или сорок третьем. Он был тогда на удивление счастливым, даже в отчаянной кровопролитной борьбе.